Недеццкие сказки для перешкольного возраста

Внизу явно началась потасовка. Серьезная.

Йенифер вскочила со стула. Хмель с чародейки слетел в одно мгновение – лицо стало серьезным и сосредоточенным.

– Оставайся тут, – бросила она и вышла за дверь. А уже в коридоре с ненавистью выкрикнула: – Скоя’таэли!

Следовать ее указанию Юля, естественно, не стала. Выскочила следом за магичкой и лишь успела увидеть происходящее внизу побоище: перевернутую мебель, наседающих на Геральта со всех сторон противников, – как в следующее мгновение Йенифер из Венгерберга подскочила к ведьмаку, сделав несколько пасов руками, и обхватила его за торс.

– Ты ж мешаешь ему драться, – процедила сквозь зубы Юля.

Но в следующее мгновение она поняла, для чего волшебница это делает – Геральта и Йен окутало серебристое сияние, от которого во все стороны брызнули аморфные пятна искрящегося марева, деформирующие все на своем пути, разбрасывающие противников в стороны, заставляющие шипеть их тела, как жир на раскаленной сковороде.

Несколько сгустков энергии, врезавшись в ступени, ведущие на первый этаж, мгновенно прожгли доски в местах соприкосновения с деревом, обдали жаром наблюдавшую с этих ступеней Юлю, и в следующее мгновение лестница рухнула.

Сверху на нее обрушилась какая-то балка, и Юля отчетливо услышала треск ломающихся ребер в грудной клетке. Приглушенный, будто сквозь вату. Открыла рот, чтобы закричать, но из горла вместо вопля забулькала кровавая пена.

– Я же просила, – в отчаянии произнесла волшебница, присаживаясь рядом. – Зачем ты вышла из комнаты?

– Береги Геральта, – прохрипела в ответ, плюясь кровавой пеной, Юля.

– Кто?

Объяснять не хотелось. А еще не хотелось вот так умирать. Грязная, вся в саже...

ЗДЕСЬ

– Э! Батя! Э! Бать! – позвал Горыныч, пытаясь растолкать пьяненького крестьянина, слушавшего байки Яги, да так и захрапевшего подле поленницы. – Долго я тебя будить буду? Э! Бать!

Крестьянин открыл один глаз, пьяно уставился на морду Горыныча, пробормотал:

– Теща, как ты задолбала… – и снова нырнул в объятья Бахуса и Морфея.

– Доченька, – наблюдая из окна за суетящимся Змеем, позвал царь, – а он опять сквернословит, Горыныч твой.

– Во-первых, он не мой, а свой собственный. Во-вторых, я не развешиваю уши вдоль подоконника, когда кто-то разговаривает о чем-то личном.

– Хорошенькое дело, – возмутился самодержец, – он его отмужеложить грозится. А я внимания не обращай?

– Что? – округлила глаза Василиса и снова подошла к окну.