Шолох. Тень разрастается

Вот это мы попали!

Суслик, яростная кобылка Кадии, всего лишь на четверть морская лошадь – и то вселяет такой страх, что ночью мимо пройти поостережёшься. А уж настоящие эх‑ушкье – истинная беда. Они предоставляют жертве широкий спектр возможностей умереть: быть разорванным острыми зубами, затоптанным стальными копытами, удушенным из‑за филигранно высчитанной хватки зубов… Легенды гласят, что эх‑ушкье могут одним метким ударом выбить человеческое сердце – это четвёртый вариант, для гурманов. Но будь я проклята, если меня радует подобное разнообразие.

От табуна отделился, выдвигаясь на корпус, один конь. Он был ещё чернее, чем собратья, ещё крупнее. Я споткнулась, заглядевшись, и упала на колени. И без того небольшая фора исчезла.

«Что ж, – с горькой усмешкой подумала я, – видимо, меня ждёт смертельное меню номер два…»

Умирать – так с честью.

Не помню, кто и когда вбил в меня этот простой завет. Было ли то в школе, когда мы всем классом анализировали рыцарские кодексы на уроках хорошего тона? Или ещё раньше, в глубоком детстве? Неужели что‑то такое лейтмотивом звучало в маминых колыбельных, которые она, позёвывая после суматошного дня при королевском дворе, нежным голосом пела мне перед сном? Может, мы говорили об этом с Кадией и Дахху на предзакатных пикниках у Камня Мановений? Или Полынь – не говорил, нет, – но думал о чём‑то таком, вступаясь за меня перед Ходящими, и думал так громко, так отчаянно, что я подслушала ненароком?

Не поднимаясь – на это не оставалось времени, – я развернулась, чтобы достойно встретить смерть от табуна эх‑ушкье.

Водяные кони были огромными. До меня им оставался шаг или два, и они полностью заслоняли далёкий свет размытого акварелью солнца.

Но…

Кто‑то сидел на вырвавшемся вперёд вожаке. Когда я малодушно зажмурилась, ибо копыта были прямо надо мной, этот кто‑то силком схватил меня за шкирку и закинул на эх‑ушкье позади себя.

– Классная лошадка, да?! – возопил Мелисандр, оборачиваясь.

Бултыхаясь на галопирующем коне лицом в седло, вцепившись в упряжь что есть сил, чтобы не слететь обратно, я не могла ему ответить.

Наконец мне удалось обрести если не душевное равновесие, то хотя бы физическое.

– Остановись! Я хочу сесть! – заорала я. Седло, к которому я всё ещё прижималась, сильно глушило эти панические вопли.

– Не слышу‑у‑у‑у! – беззаботно отозвался Мел, подхлестывая эх‑ушкье. И вновь затрубил в устрашающе длинный изогнутый рог, который успел где‑то раздобыть.