Врата

Мы чужого не отнимем,

Своего не отдадим.

Вместе мы, пока не сгинем,

Вдруг и смерть перехитрим.

Не спугнуть нас жесткой дракой,

И водой нас не разлить,

И красивою девчонкой,

Нас с тобой не разлучить.

Мы спиной к спине у мачты,

Все несчастья отобьем.

Мы друзья и все задачи,

В жизни мы решим вдвоем.

Эйфория на меня нашла непередаваемая. Я в себя-то пришел только утром и то, потому что ноги отказали, занемели так, что шлепнулся я на камни со всего размаху, прям на свой упругий зад. Часа два сидел еще, ноги растирал, пока отпустило.

Спустившись, в город пошел, а сам, как шальной – все песня в ушах звучит. После этого долго еще разговаривать не мог. Видать я подпевать старался и, пытаясь перекричать шторм, горло совсем сорвал. Зато теперь уж я точно был уверен в правоте Горина.

Больше десяти лет я на утес мотался. Услышу песню, сердце щемит, дурно становится, а я все равно стою и иногда подпеваю – вдруг Горин услышит меня и ему не так одиноко будет.

Сбылась мечта идиота – пришло время ночки.

Приехав заранее, крутился я поблизости от врат. Как погода портится, так я уже на утес топаю. Горин раньше пел с надрывом, болью его залихватская отзывалась в груди. Теперь, чем дальше, тем задорнее песня наша звучала, словно знает, что нашел я его, и увидимся скоро.

Вот и ночь пришла. Говорят, в такие ночи ведьмы с колдунами шабаши устраивают, люди носа из дома не высовывают, а я радовался ей, как мальчишка. Долго на утес взбирался, силы уже не те, но я уж каждый уступ, каждую выбоину на нем знал, так что справился.

Вылез, поднялся на ноги и обомлел.

Врата в лунном сиянии, как драгоценность – переливаются, а возле них Горин стоит. Славка, друг мой! Я как его увидел, так ком к горлу подкатил, непослушные слезы по щекам текут. Он машет мне рукой и сам слезу вытирает. Я кричать стал, а он показывает, что не слышит. Жестами дал понять, что сейчас к нему приплыву, а он головой качает, руками машет. Долго я не мог понять, что он мне объяснить пытается, пока дошло – Горина видеть я только с утеса могу!

Насмешница судьба.

Столько лет друга не видел, можно сказать мертвым считал, а увидел, даже обнять нельзя, поговорить. Сел я на камень утеса, а Славка возле врат тех адовых примостился. Так и просидели, не замечая времени, до утра. Постарел, Горин, осунулся, совсем не тот стал, да и я уже не лучше. Он бороду и волосы длинные отпустил, может и не узнал бы я его в тоге греческой, да только сердце подсказывало – он это, друг мой, Слава Горин.