Nский треугольник

До вчерашнего дня.

— И куда делся? — Станислав сам удивился тому, как ровно прозвучал его голос, пока пальцы до хруста стиснули простенькую казенную ручку.

— Исчез, — Соколов отбросил карандаш и снял очки, рефлекторно сунув в рот дужку, — говорит — на ее глазах.

— И нигде ничего?

— Нигде и ничего. Реклама пропала, маршрут у автобуса поменялся. И вот ты, Станислав, скажи мне, как такое может быть?

Ленски молчал. Он смотрел на прошедшую по корпусу ручки трещину, вертел ее в руках, будто надеялся увидеть нечто новое, а потом аккуратно закрыл блокнот, положил на него ручку и повернулся к Соколову.

— Мы падаем, Федор Григорьевич. Nск падает. И первыми откалываются слабые куски.

— Бред! — Соколов фыркнул. — Nск слишком молодой город, чтоб его затянуло. За что его и определили в областные центры.

— Молодой, — Стас согласно кивнул, — и поэтому собственной твердой основы у него тоже нет. Недаром наше управление не здесь сидит, а в Великих Луках. Подальше от провалов. Псков, Изборск… воронка уже начала формироваться, а Nску просто не на что опереться, чтобы ее стабилизировать.

— Какая воронка, Стася? Ну какая? — Соколов нервно вскочил с места и заходил по кабинету, отчетливо припадая на левую ногу.

— Та самая, — Станислав упрямо наклонил голову, рассматривая переплетение каких-то линий на обложке блокнота, — как на Бермудах была. Или как та, что Москву утянула. Вот уж город был — основа из основ.

— Москва сама развалилась, — Соколов отмахнулся, — раскололась, как Константинополь, по корневому идеологическому противоречию.

— А потом обе они рухнули во Владимиро-тульскую воронку вместе со всей Советской империей.

— Какой такой империей? — Соколов даже остановился.

— Не знаю, вернее, скорее всего не помню. А Софья Марковна, теща моя, говорит, была такая, но недолго. Москва, потом Чернобыльский прорыв — и все.

— Хорошо, — Соколов тяжело рухнул на стул напротив Станислава, — допустим, воронка.

— Не знаю, — Станислав покачал головой, — может быть, нам всем просто не повезло с результирующим вектором. Но активизация аномалий, а теперь еще и отколы… Это падение, Федор Григорьевич. И я не знаю, сколько у нас времени.

— Я понял тебя, — Соколов сидел, закрыв глаза, а лицо его казалось удивительно отрешенным и спокойным. — Ты иди, а мне подумать надо.

Шурочка не слышала, о чем говорят в кабинете.