Холодный свет

Я вспоминаю его со стыдом и болью. Брат возвращался из школы притихшим. Иногда он прятал слезы. Чем лучше он соображал, тем хуже ему становилось. Его дразнили. Называли припадочным или контуженным.

В конце октября Саня подошел к отцу. 

– Я хочу в школу для инвалидов, – сказал он. – Я хочу быть среди таких, как я. 

Папа выключил телевизор и уставился на него.

– Ты не настолько болен. 

– Я не могу общаться с нормальными людьми.

– Тебя дразнят? У тебя нет друзей? 

– Меня дразнят, и у меня нет друзей, – повторил брат.

Отец надолго задумался. 

– Они забудут, – наконец сказал он. – Твой класс забудет. 

Брат покачал головой. 

– Меня знает вся школа. Вчера придурок из восьмого класса упал мне под ноги и стал дергаться.

– Если они не забудут, – продолжал папа, – ты можешь начать ездить в школу в Майский. Но только не в школу для детей-инвалидов. Ты нормальный человек и должен в это верить. 

– Нет, – ответил Саня. – Я хочу друзей-эпилептиков.

Папа тяжело вздохнул.

–Думаю, ты встречаешь эпилептиков чаще, чем тебе кажется. Они могут даже учиться с тобой в одном классе. Просто пока они не упадут, про них никто не знает. 

– Но я упал, – напомнил Саня. – И могу упасть снова. В другой школе. 

–Эпилепсия лечится. Ты пьешь топамакс. Вот увидишь, приступов больше не будет. 

– Тогда я хочу в школу в Майском, – решил брат.

– Ты будешь вставать на час раньше и уставать в два раза сильнее. Я бы на твоем месте дал им два года, чтобы все забыть.

– Два месяца, – странным голосом ответил брат. – Я больше не выдержу. Если через два месяца я войду в столовую, и мне опять напомнят, что я припадочный, я не останусь в этой школе. 

Папа умел торговаться. 

– Чтобы тебя перевели, ты должен закончить класс, в котором учишься, – сказал он. – Так что, в любом случае, терпи до лета.

_____

Но до лета терпеть не пришлось. В начале ноября выпал снег. Настоящий снег, настоящего мира. Подморозило. Мальчишки раскатывали на дорожках скользкие ледовые полосы.

А потом припадок действительно начался.

Я помню то пустое и страшное чувство, которое охватило меня, когда я сняла с дверного звонка мамину записку.