Иванов день

Приступы могли прекратиться на несколько месяцев, а потом снова нахлынуть, заставляя Лиханова бесцельно бродить по квартире, прятаться в углах и наносить себе легкие телесные повреждения. В большинстве случаев проблемы решались правильно подобранной дозой успокоительного. Но самым мощным успокоительным был алкоголь. Словно пытаясь искупить перед бардом вину за содеянное и обезопасить его, Бахус отдавал Леголаса в полную и безраздельную власть Морфея, стоило барду вдоволь вкусить даров виноградной лозы. Он проваливался в бездну, лишенную сновидений, спал так крепко, что не разбудишь из пушки, а наутро поднимался без малейшего намека на похмелье.

Именно поэтому Карина и Глаша подливали в кружку Лиханова коньяк покрепче, причем в таких дозах, что к концу вечера чай с коньяком превратился в коньяк с чаем, а затем - в коньяк с коньяком. Они знали, что он продрыхнет до утра сном младенца, так что можно было не беспокоиться и всю ночь свободно перемещаться от костра к костру, в зависимости от того, где красивее поют.

Но в этот раз что-то пошло не так. То ли травы, собранные в ночь на Ивана Купалу, ослабили действие коньяка, то ли сам коньяк был плох, но Леголас увидел сны. Полные ярких красок из той, прошлой жизни, которую оборвал удар по голове. Венки ослепительно-зеленых листьев, восхитительно золотые лучи солнца, налитые фиолетовым предгрозовые тучи, необыкновенная радуга… Он плакал от тоски по краскам лета, зимы и осени. Обычно он загонял эту тоску поглубже, чтобы не растравливать душу понапрасну, но сейчас она вырвалась и гнала его навстречу удивительному карнавалу, в котором кружились все существующие и несуществующие оттенки всех цветов в мире.

Раскинув руки, Леголас ловил ладонями цветные кляксы, вдыхал их пряный запах, и наблюдал, как они скользят по коже. Прикосновения одних были теплыми и бархатными, другие приятно холодили, как атлас - и он был готов поспорить, что если лизнуть их, на языке останется легкий привкус мяты. Он танцевал под дождем из цветных капель и размазывал радугу по щекам, зная, что она смешивается со слезами.

Но какое-то враждебное вторжение извне вывело барда из эйфорического транса. В него словно швырнули бесформенный склизский ком чего-то настолько мерзкого, отвратительного и противного, что даже думать не хотелось, что это такое. Но встрепенувшийся рассудок начал посылать мозгу отчаянные сигналы о срочной мобилизации организма для дальнейшего марш-броска в более безопасное место.