Медвежье молоко

Оттуда наползали туманы и сны, перекликались птичьими голосами, крутили в голове Альбины красочные картинки о великанах и волшебных зверях, о колдунах и перевертнях, о трех мирах – подземном, человеческом и небесном, о могучем Сохатом, что нес на себе весь мир, и ноги его были – время, и глаза его были – луна и солнце, и шерсть его была – облака, и слюна его была – море, и рога его были – горы. Все видела двухлетняя Альбина, все, что было скрыто от ее матери и что передала ей бабка.

– Узнаю, что ворон-трупоед увел внучку, своими руками задавлю! – прошипела Мара.

– Если и увел, то сам удавится, – пророкотал Глот. – Худо сейчас в Лесу, но худо и в городе. Ты, сестрица, коли надумаешь идти, воду не пей ни из Онеги, ни из ручьев, ни из железных кранов, ни от любых источников. В воде нынче лихоманка сидит.

– Ты, что ли, ирод, напустил?

Глот расхохотался в голос. Вода в брюхе заколыхалась, закипела, повалили изо рта пиявки да головастики.

– То моя обида и моя месть людям и двоедушникам, – сквозь смех проговорил Глот.

– Чтоб железом доченек не травили, мертвяков не будили, а меня с насиженного места не гнали. Да ты, сестрица, о дочке не переживай! Коли в тебя да в вороньего царя удалась – и луженый желудок унаследует! Аргх-хах-хаа…

Отсмеявшись, завращал третьим глазом во лбу, посуровел.

– Значит, Гнездо надо?

– Мужа бы отыскать, – подтвердила Мара. – А там до девок доберусь. Успеть бы!

– Успеешь, пока Сохатый еще на ногах держится. Добрава! Подай лампу!

Навка угодливо протянула гнилушку, изъеденную древоточцами.

Меж трухи и волокон древесины сновали мураши. Глот поднатужился, выплюнул болотный огонек, и тот занялся поверх гнилушки, пульсируя, точно живой, освещая болото неживым зеленоватым светом.

– Куда луч с болотного фитиля падает – туда и иди, – напутствовал Глот. – А как дойдешь – брось в проточную воду.

– Помню, братец, – проворчала Мара, принимая из перепончатой лапы гнилушку. – Еще не все мозги, пока среди людей жила, порастеряла. Против яда так же действенно снадобье?

– Кого спасать собралась? Неужто старого ворона? – снова булькнул горлом болотный царь.

– Его, паскуду, я первым сожру, – облизнулась Мара и поднялась.

Огонек в гнилушке заиграл ярче, протянул меж осоки и кочек тонкую полоску света, и Мара пошла по ней, как по тропе. Навки вспорхнули, стрекоча:

– Благодарность батюшке! Благодарность!

– Вернусь, когда дело справлю, – отмахнулась Мара.

И втайне ликовала, слушая за спиной возмущенное бульканье Глота.