Медвежье молоко

Какое отношение это имеет к случившемуся?

Белый пожал плечами.

– Всегда интересовался, как это происходит в нормальных семьях. Имею в виду, как двоедушники узнают о том, кто они. Сначала это, наверное, пугает. Потом вспоминаешь обо всем, что случилось за последние дни. О слишком ярких снах и странных ощущениях. О шепотках под кроватью, о птицах, облюбовавших твое окно, о собаках, которые всегда уступают дорогу, о музыке осенних листьев. Тогда приходит смутное понимание, что ты всегда это подозревал. Всегда знал о своей непохожести на других детей.

О своей исключительности.

– Именно поэтому ты распотрошил ту несчастную женщину? – в лоб спросила Астахова. – А теперь устроил в травматологии пожар и выбросил из окна мальчишку? Потому что считаешь себя исключительным? Считаешь, вправе решать, кому жить, а кому умереть?

– Я этого не делал, – спокойно ответил Белый. – По крайней мере, не в случае Никиты Савина.

Астахова в раздражении отложила ручку, нагнулась через стол. От нее пахло кофе, горькими духами и злостью – агрессивный аромат.

Белый дышал ртом, стараясь абстрагироваться от мешанины запахов, ведь марлевые шарики он потерял, а новых не было, и острота ощущений казалась даже болезненной.

– Ты пришел к нему в палату! – зло прошипела Астахова. – Напугал! И что-то наплел тому пациенту из травмы! Он поджег свою пижаму, больной ты ублюдок! Люди не видят ворогуш, зато двоедушники знают, как от них избавиться, не так ли?

Белый угрюмо молчал.

Когда ночную тишину взрезали вопли пациентов и сирены пожарных машин, он оставался в Лесу – пожар бушевал на нижних этажах больницы, волной накатывал на подлесок, но каждый раз натыкался на невидимую преграду, которую так и не смог перешагнуть сам Белый.

Лес скрывал его, и когда выносили пострадавших. Дым собирался в кучевые облака. Пена сочилась сквозь заросли багульника и мирта, питала подзолистую почву и оставалась пятнами лишайники на камнях. Белый мог бы уйти, как уходил всегда от погони – через торфяные болота, на север, может, даже в Финляндию, и там бы примкнул к свободной стае или перезимовал бы бирюком, питаясь неосторожной дичью. Иногда он мечтал об этом.

Но в дымной пелене, над прыгающими языками огня он видел снегирей.

Они кружились над мертвым мальчиком, образуя в небе спираль. И легкий розовый пух осыпался с их брюшек. словно пепел.

А потому позволил матерящейся Астаховой увезти себя в участок, и уже третий час кряду ждал, терпел сгущающийся смрад, сотканный из тысячи посторонних запахов.