Медвежье молоко

Теперь ищи их по болотам, сбивай ноги в кровь, выплакивая старые глаза горючими слезами – а из капкана не выбраться, как ни пытайся. Лес глумился, водя по кругу, вновь и вновь возвращая в ненавистный город.

Грузно поднявшись со скамьи, Мара стояла, раздумывая, нюхала стылый воздух, напитанный запахом осенней листвы, женских духов, выхлопов, затхлости канала Грибоедова. Было бы болото – провалилась туда так глубоко, что порвалась и связь с городом, окрепшая за столько лет ожидания.

Догадка кольнула висок.

А вслед за этим затрещал и погас ближайший фонарь, окутав аллею тьмой.

Едва переставляя гудящие от долгой погони ноги, Мара дважды противосолонь обогнула скамью и на третьем круге вынырнула у Петропавловской крепости.

Когда нужно просить у города освобождения – нужно идти к тому, кто его воздвиг. Да не к тем ряженым у соборов, не ко всаднику, величаво возвышающемуся над Невой. Те, величавые, и слушать старуху не станут. Мара искала другого.

Скрученные из проволоки зайцы натужно провожали ее каменными глазами.

От гауптвахты доносился лязг кандалов. Прижав бледные лица к окнам усыпальницы, следили великие князья Романовы, а золотоликий ангел крутился на кресте Петропавловского собора с развязностью стриптизерши.

Никому не поклонилась Мара, ни с кем не перекинулась словом. Прошла вдоль усыпанной листвой аллеи, где на постаменте восседал Великий Петр.

– Батюшка, Петр Алексеевич! – Мара распласталась по земле. – На тебя одного вся надежда! На тебя уповаю!

Плюнула дважды под великанские ступни: слюна – она слабее крови, но тоже пробуждает мертвое.

Зажмурившись, ждала. За шиворот забирался студеный ветер, ерошил скрученную гульку на затылке.

– Карающим копьем Христофора Псоглавца! Тленом могил! Болотными хлябями! Гранитным капканом! Заклинаю!

Замерла, приоткрыв рот, и в губы ткнулись бронзовые пальцы.

– Ма… тушка, – выдул ветер, будто в железную трубу. – Вста-ань!

Мара поднялась, охая, цепляясь за ограду. Расставленные, натертые тысячами человеческих рук колени статуи силились распрямиться.

Мара подалась вперед, позволяя незрячему ощупать ее лицо, поцеловала холодную ладонь.

– Какая… нужда привела… что моим городом… заклинаешь? – безжизненный голос шел из пустого нутра, губы статуи не шевелились.

– Плоть от плоти моей с мясом душу вынула, – плаксиво ответила Мара. – Сколько лет жила, горя не знала, лакомилась смертными душами и медовой кровушкой. Понесла от семени падальщика.