Медвежье молоко

– Вот тебе замужество! Вот тебе ребеночек-уродец! Будет таким же дебилом, как его папаша! Как мать-шалашовка! Вороново отродье!

Оскалилась, глядя в округлившееся Оксанины глаза. Прижав ладони ко рту, дочь повернулась и выбежала в коридор. Хлопнула, открываясь и закрываясь, входная дверь.

– Беги! – перегнувшись через подоконник, на весь двор заревела Мара. – Убегай, дура! Все равно к матери вернешься! Когда мразью своей разродишься!

Захохотала, ненавистью прожигая удаляющуюся Оксанину спину. За ветку тополя зацепились кружевные трусы, их нещадно трепал ветер.

Она оказалась права: Оксана позвонила гораздо позже, уже из роддома, но все-таки позвонила.

Мара долго препиралась с акушерками, умасливала, грозила пожаловаться главврачу, ругалась и плакала, но все-таки прорвалась в палату.

Оксана сжалась под ее взглядом: расхристанная, в засаленном халате. На руках исходило плачем сморщенное отродье.

– Говорила, – тяжело дыша, просипела Мара. – Никому ты, гадина, не сдалась, кроме матери своей, дуры старой.

Присела на постель, отпихнув Оксану мощным бедром.

Личико у новорожденной было некрасивым, опухшим. Щелочками-глазами девочка инстинктивно нашла бабушку и разом притихла. Мара растянула густо обведенные помадой губы в улыбку.

– Придурочная, а сразу родную кровь почуяла, – засюсюкала, расстегивая пальто. – Знает, идиотка, что от матери-стервы молочка не дождешься. На смеси разве проживешь? Эту смесь из опарышей да опилок готовят, а мамка у тебя пустая, что в башке, что в титьках.

Скинула кофту, завозилась с застежками бюстгальтера.

– Мама! – слабо потянулась Оксана, в ее голосе сквозил страх.

– Тихо! Полоумная! – шикнула на нее Мара. – Тебя, дуру, до пяти лет молоком кормила! Думаешь, уродину твою не выкормлю?

Вывалила тяжелую, испещренную венами грудь, ткнула разбухший сосок в ждущие губы новорожденной – сосок брызнул молоком.

– Ешь, голуба, – проговорила ласково. – Молочко медвежье самое жирное, питательное.

Новорожденная сладко сосала, жмурилась от удовольствия. Оксана смотрела с ужасом и надеждой.

Мара фыркнула, отгоняя воспоминания. Тоскливо ныло от понимания, что нужно было отобрать внучку еще раньше, заставить дочь написать отказ – и все могло бы стать по-другому. Не догадалась, проворонила. Видать, взяв мужнину фамилию, взяла от него и воронову дурость.