Медвежье молоко

Шлюзы Беломорско-Балтийского канала. До них еще километров тринадцать по шоссе, а по лесу совсем не пройти.

Она умолкла, встретившись с внимательным взглядом Белого.

– Не пройти, – повторил он. – Если не знать, где идти.

Зажмурившись, сделал три шага назад.

Ветер швырнул в лицо охапку листьев, голову повело. Где-то зашлась в бесконечном отсчете лет невидимая кукушка.

Лес обнимал за плечи, нашептывал одному ему известные тайны, обещал покой. Только здесь Белый чувствовал себя настоящим. Отчасти это пугало.

– Хотите сказать, наш свидетель не только подозреваемый, но и двоедушник?

Астахова материализовалась за спиной, хотя до этого они разговаривали нос к носу.

Лес все перепутал, поменял местами, и вот уже вместо солнца – едва видимая, багровая, точно раскрытая рана, полоска у горизонта, и небо ясное-ясное, бездонно-глубокое, усеянное звездными оспинами.

– Думаю, надо проверить, как далеко мы можем продвинуться по следу.

Белый указал вперед, на слабо фосфоресцирующие пятна, то тут, то там белеющие на кустах и мху.

По Лесу можно брести десять минут и сразу выйти к цели. А можно блуждать сутками, и все еще оставаться на месте. В миру говорили – Леший водит. Но Лес – полный живого шороха, чужих внимательных глаз, птичьего клекота и осторожных шагов, – не нуждался в посредниках. Лес всегда и все решал сам.

– Когда я была маленькой, – ни с того ни с сего заговорила Астахова, и Белый понимал, что чувствует она, пробираясь между расстрельных ям и одинаково белых крестов-голбцов, – мне рассказывали, что здесь погиб мой прадед.

Его расстреляли в марте тридцать восьмого вместе с другими двоедушниками. В Советской России не было ни бога, ни магии, поэтому магию уничтожали любыми доступными способами.

– Магия была, – откликнулся Белый, суеверно огибая поваленное и сгнившее дерево. Рост позволял пролезть под ним, но Белый знал: пройдешь – и на следующий день свалишься с кишечным гриппом. Гнилое – к гнилому. – У Сергея Леонидовича большая библиотека кабаллистической литературы, и я читал о таких вещах, о которых в вашем, Вероника Витальевна, приличном обществе лучше вовсе не говорить.

Она фыркнула, смахивая с плеча полупрозрачного зыбочника-светлячка. У зыбочника тонкий хоботок и острые когти на лапках – продавит куртку, насосется теплой крови двоедушника, отложит личинки в сердцевине гнилого пня.

Лазаревич учил ни в коем случае не пить из гнилых пней: в животе поселятся червяки зыбочников, да и прогрызут себе путь через кишки.