Незабудки

Во дворе пусто, на площадке возле помойных баков топчутся голуби, шпыняют по снежной каше хлебную корку: кто-то из жильцов недавно выносил мусор, и подвальные коты уже успели разорвать пакеты. Это значит, что жизнь катится своим чередом. Запах мокрых птичьих перьев забивает нос, рот; я глотаю и глотаю воздух и не могу вдохнуть. Очень сильно тошнит. Потом радужная пелена перед глазами опадает, и я вижу, как по дорожке между кустами боярышника в сторону нашего дома идут трое – в оливковой форме, в пластиковых шлемах на кажущихся от этого слишком больших головах.

Надо уходить.

Дворами, мимо рынка, мимо пока еще пустого входа в магазин, я выбираюсь к метро. На проспекте дворники убирают оставшийся после ночных событий мусор. Машин еще мало, я тороплюсь ко входу в метро, потом соображаю: в метро нельзя, там повсюду камеры. По гулкому подземному переходу выхожу к автобусной остановке, подкатывает троллейбус, я сажусь, не раздумывая. Главное сейчас – убраться с улицы. Немногочисленные пассажиры шарахаются, сторонятся меня, как чумного.

Не то жалеют, не то наоборот, но связываться не хотят. Подходит кондукторша, долго смотрит на меня, потом говорит:

— На заднюю площадку иди. И кровь вытри, у тебя ухо разорвано.

Троллейбус швыряет в сторону – это мы лихо пролетаем поворот с проспекта, я вижу, как в запотевших стеклах плывут назад черные ели за кирпичной стеной старого кладбища. Черт, не туда. Я перепутал маршрут.

Кровь горячими каплями скатывается по шее. Кондукторша протягивает мне замызганный платок.

Белый. В углу синими нитками вышит какой-то цветок.

Незабудка, думаю я. Когда мы победим, с неба будут падать незабудки, так я пообещал Юзьке вчера, просто затем, чтобы ее отвлечь. Ни на единую секунду я не представляю себе, как это может сделаться возможным.

Я стараюсь не думать о том, что оставил ее в подвале. Через пару часов она проснется, обнаружит мое отсутствие, потом выглянет в окно, увидит, что все успокоилось, выберется и пойдет домой. Если все будет хорошо и она нигде не попалась на камеры, ее никто не тронет.

Она вернется в свою квартиру, скинет в коридоре мокрые ботинки и куртку и прямиком отправится в ванную. Напустит туда горячей воды и выльет до дна бутылку с какой-нибудь душистой пеной, а потом будет сидеть в этой пене, прижав ладони к лицу, и рыдать.

Троллейбус лихо подкатывает к остановке, открываются с лязгом двери, я выхожу.

И спустя минуту, отдышавшись под стеклянным козырьком, обнаруживаю, что я – перед резиденцией.