Незабудки

И улицы окраин, и особенно дворы полны тех, кто изо всех своих сил старается этому помешать.

Они носят черную форму – куртки, брюки и такие же черные бронежилеты, обуты в тяжелые ботинки военного образца, лица спрятаны под черными пластиковыми шлемами, я помню, что в каком-то из старых фантастических фильмов в таких же расхаживали имперские гвардейцы. Но если про гвардейцев было точно понятно, что они по крайней мере люди, то относительно этих никакой уверенности нет. Я не удивлюсь, если в какой-то момент обнаружится, что под шлемами у них крысиные морды.

Или волчьи клыки.

А еще они вооружены тяжелыми короткоствольными винтовками, и сегодняшней ночью они получили добро в случае малейшего неповиновения стрелять на поражение, не особенно предупреждая. Так что лучше нам с Юзькой сидеть и не рыпаться. Эта облава не может продолжаться вечность. Любому живому существу нужно есть и спать, а это значит, что можно надеяться: максимум к завтрашнему вечеру мы сможем попасть домой.

Человек может прожить без еды не одну неделю, и даже без воды трое суток, и если придется совсем уж туго, мы наскребем снега с оконной рамы.

Или я попытаюсь пробраться в подъезд, и позвонить в какую-нибудь квартиру, и что-то мне подсказывает, что жильцы любой из них – ну, почти любой! – вряд ли откажут нам в помощи.

Нам нужно просто продержаться. Еще часов десять. Это примерно два раза по столько, сколько мы уже просидели вот тут. И по крайней мере Юзьке не нужно никуда ехать, ее дом совсем неподалеку, в паре дворов отсюда.

И даже не слишком холодно, хотя Юзьке наверняка холоднее, чем мне.

Дурочка, о чем она только думала, выходя из дома сегодня днем.

***

Мы познакомились с Юзькой в августе, поздним вечером. Жара в те дни стояла такая, что даже сейчас, в промозглом подвале, когда за самый крохотный кусочек тепла душу готов продать, и то вспоминать жутко. Небо тогда превратилось в вылинявшую тряпку, а листья на липах вдоль проспектов сперва свернулись в коричневые трубочки, а потом с сухим шорохом осыпались на раскаленный асфальт.

Трава на пустыре между школой и рыночком выгорела до самых корней, в автобусах невозможно было дышать, метро казалось спасением и благодатью – там по перронам просвистывал ледяной хлесткий ветер. В городе примерно неделю спустя все более-менее успокоилось, стрелять почти перестали, но нельзя сказать, чтобы от этого сделалось как-то легче.

Я тогда пристроился в супермаркет, в тот самый, что за пустырем со школой и перед рынком.