Множитель

– А знаешь, что, – сказал я ему, – перебирайся ко мне. Мы ж с тобой в два раза больше чермета соберем. И бутылок. Лето впереди, раздольная пора.

Человек улыбнулся, ему, наверное, приятно было от этих мыслей. Но и другие не уступали, держали удар, и он затух, и от него потянуло горьким отчаянием.

– Старьевщик меня взял, – признался он, но тускло, без гордости. – А выходит паршиво – то по две-три копии получается, а то ни одной. Картины вот вообще не идут, зато подсвечники – за милую душу, наверное, в них ценности меньше.

Он протянул мне две гладенькие зеленые купюры. Мой прозорливый ум тут же поделил их на бутылки и результат деления ему очень понравился. Но что-то в груди царапалось, и пришлось купюрами пренебречь.

– В Овраги поеду, – сообщил человек. – У меня там мать.

Странное дело, но я сразу понял, что нет у него никого в Оврагах. И во всем мире нет. Разве пришел бы он ко мне, если бы мог прямиком к матери поехать? Нет, ему нужно было, чтоб я его отговорил.

– Никуда твои Овраги с карты не денутся, – я хлопнул его по плечу.

Человек покрутил головой, как какой-нибудь повисший на нитях пьеро в черно-белом гриме. Горе точило его. Горе, называемое совестью.

– Я ведь её убил, – пробормотал он. – Стёр. Была – и нет. А за что? Она ведь чья-то мать и чья-то дочь. А я её… В небытие…

– Глупости, – отрезал я.

– Я ведь и в полицию ходил, – признался человек. – Заявление им принес, но они его не приняли. Сказали, идти в другое место фантазировать. И смеялись громко.

– Ты это брось, – я подсунул ему под нос бутылку, он глотнул. – Ты ж даже если захочешь, не вернешь её. И вообще. Ничего без ведома бога не делается, а если не веришь – пошли в храм, тут недалеко.

Человек кивнул, и мы пошли.

Успели к исповеди. Я, правда, в дверях остался, возле лавки. От плавленого парафина голова закружилась с непривычки.

Человек долго каялся. Священник с таким же мученическим, как у меня, выражением лица слушал его, и было видно, как он устал и как все мысли его обращены к минералке. Потом проронил что-то на ухо человеку, а тот, воодушевленный, ринулся к выходу, я едва за ним поспел.

– Чего? – не успевая дышать, спросил я. – Чего он сказал-то?

– Отпустил мой грех, – ответил человек радостно.