Множитель

Он и колбасу купил, мой хороший, и еще огурцов банку, и шпроты… Я в сердцах потянулся его обнять, но он это пресек жестко. Воняло ему, наверное, сильно.

– Так ты прямо к директору иди, – посоветовал я со знанием дела. – И с порога показывай. Да тебя в жопу целовать за такое должны!

– А ты прав, – приободрился человек. – Я так и сделаю. И пусть попробуют не взять!

– А хочешь, я с тобой пойду? – предложил я. – Ты – извини – вижу, рохля. А на меня не смотри так, я консерваторию кончил, мне б мыло да бритву, и за человека сойду.

Человек ненадолго задумался, брови сдвинул в линию, поскреб щеку розовыми ногтями. Шапку взял, чтобы руки занять, а из нее тут же вторая точь-в-точь такая же выпала.

– А пойдем, – вздохнул человек. – Помоешься у меня, побреешься. Все равно я один живу.

Он встал, приосанился. По всему видно было, что ему полегчало. Неспешно побрел он вдоль теплотрассы, руки в карманы засунул. Я тоже встал. Одеяло в баул сложил и книги, картонки оставил. Подобрал шапку с земли – вещь хорошая, к зиме сгодится.

И поспешил за человеком.

***

Дома у него было опрятно, но бедно: кафель над раковиной треснул, зеркало по углам облупилось, у зубной щетки щетина разъехалась на прямой пробор. Человек попросил тряпье сложить в машинку и дверцей закрыть, а мне выдал хлопчатую майку и драные в паху джинсы. В общем, теперь и я стал на человека похож.

Но хоть и чисто было в квартире, а как-то неуютно. Всего в одном экземпляре – чашка, тарелка, кастрюля. Он супа мне предложил, а я отказался, не хотелось навязываться.

Лишь бы чем-то заняться, пока человек причмокивал супом, я взял в коридоре газету, полистал серые страницы и, разложив ее на столе, ткнул пальцем в объявление металлозавода.

– Вот отсюда начнем, им штамповки наверняка нужны, а ты для этого дела годишься лучше некуда. Сейчас позвонишь, запишешься на собеседование, а там на месте разберемся. Пока пыл не пропал.

Человек закивал, доедая хлебную корку. А я смотрел на него и думал: это ли не поцелуй Христа? Ведь такой дар можно одному себе на благо использовать, а человек – нет, несет людям, как огонь, как вырванное из груди сердце.

Он ушел в коридор. Застрекотал телефонный диск. Я и с кухни слышал длинные гудки, прервавшиеся звонким женским голосом. Человек, конечно, как обычно мямлил, но лишнего вроде бы не сболтнул.

– Через два часа сказали быть, – передал он мне, тяжело усаживаясь на табурет.