Придорожная трава

Он глотнул прозрачного напитка, и в голове его родился плавный ритм, на который с легкостью можно нанизывать слова. Илья никогда не импровизировал, даже не представлял, что такое возможно. Его стихи всегда рождались долго и мучительно, он перечеркивал строку за строкой, пока не получал что-нибудь приемлемое. И никогда не верил тем, кто, проснувшись среди ночи, записывает уже готовые строфы. А теперь музыка слов готова была сорваться с губ сама по себе, без мучительных поисков и раздумий. Все вокруг замолчали, не только те, кто сидел в одном с ним кругу.

На поляне стало тихо, будто она опустела. Но если бы в другой раз это его смутило, то сейчас лишь придало уверенности. Илья разжал губы и негромко начал говорить:

Мое счастье — нежданно, негаданно.

Я всего лишь трава придорожная,

Сквозь асфальт пробиваюсь я исподволь

И хлебаю дожди горько-сладкие.

Здесь я небо глубокое, синее,

Я река, тиховодно текущая,

Я земля торфяная, зыбучая,

Я заря, из-за леса всходящая.

Заповедное место, пристанище

Спеленало меня и баюкает,

От него, для него с благодарностью

Я приму и печали, и радости.

Илья замолчал и опустил голову. Выслушав его, поляна вновь зашумела, как будто ничего не произошло. Как хорошо, что это приняли как должное. Он ведь хотел лишь высказаться… Объяснить, может быть, то, что объяснить никак не получалось даже самому себе.

— Ну, не так уж это и непонятно, — кашлянул багник.

Илья залпом осушил лилию, и ему в руку тут же сунули еще одну.

— А про любовь? Про любовь ты умеешь? — прижав мягкие губы к его уху, спросила «птаха».

— Умею, — прошептал ей Илья.

— Давай. Только мне и больше никому, хорошо?

— Сейчас.

Илья кашлянул и горячо зашептал:

— Жаркие руки и жаркие губы!

Стиснув в объятьях упругое тело,

Я растворяюсь, и бьюсь, и взлетаю:

Это любовь торжествует победу.

«Птаха» вздохнула и прижалась к нему теснее.

— Пойду-ка я поищу кого-нибудь, для кого моя любовь не смертельна, — хмыкнула Мара и поднялась.

Илья рассеянно кивнул ей. Но, как ни странно, когда она начала удаляться, он почувствовал боль и тоску от того, что она уходит.

Если притяжение «птахи» было для него чем-то естественным и светлым, то Мара будила в нем глухую, дремучую страсть, черную, как глубокий омут.

— Когда-то этот праздник мы встречали вместе с людьми, — сказал леший, — только это было очень давно.

— «Давно» — это когда? — переспросил Илья.

— Я уже и не припомню, сколько лет прошло с тех пор, как люди сложили Каменный лик и вызвали его к жизни.