Вне памяти

Спрашивать я не хочу, поскольку иначе потом не отвяжешься, придут ко мне с нечестивыми мыслями и попытаются сделать что-нибудь со мной насильно; негоже лишать рулевого команды, а хозяина корабля — платы за перевоз.

— Странница обетованная, — шепчет рядом со мной мужской голос, и я дёргаюсь.

Но мужчина качает головой и протягивает мне в ладонях вытянутый кусочек дерева, гладкий и всё ещё пахнущий смолами; я вглядываюсь в этот дар, и в горле замирает комок.

На древесине неровными линиями выписаны все мы: и понимающий добрый Отец в профиль, и строгий верный шомронин Кхерев с руками на своём странном клинке, и прячущийся за множеством слоёв тёмной ткани озорной Раскаявшийся, и я с непокрытой головой и высокомерными глазами — и Она с кроткой улыбкой.

— Возьми, — шепчет мужчина. — Да хранит тебя Дева, странница обетованная.

Я прячу его подарок, а мужчина бесшумно уходит прочь…

Вечер второй

— …то есть Апокриф рассказывает про странствия после того, как Деву казнили? — уточнила Олеся, когда я закончил короткий свой рассказ о событиях, описанных рукой кого-то из спутников Девы.

— В целом? Да, можно и так сказать.

Я решил не упоминать о найденных внутри текста цитатах из Книг Девы и об огромном списке, оставленном у храмовых проституток. Честно говоря, мой знакомый историк религии упоминал как-то, что этот фрагмент Апокрифа помог понять, откуда в руинах Акко столько записей на трёх языках, при этом один из них всегда ханнаудский.

И незачем ей знать о вычислениях, кому может принадлежать авторство.

— А почему его тогда не включили в канон, Александр Олегович? Это же просто, ну, путевые заметки. В них же нет ничего такого!

— А это ты лучше спроси у Ольгерда Светановича, — проворчал я. — Правда, он переехал пару лет назад, но не думаю, что тебе трудно будет написать ему.

Или поразмыслить и покопаться в библиотеке. Драть меня тварями Восхода, но это самый очевидный из всех очевидных выходов — пойти и покопаться в соответствующей литературе.

Нет, честное слово, молодёжь то ли совершенно обленилась, то ли слишком повернулась на бытовых вещах и практической пользе, иначе бы Олеся сама сообразила, что спрашивать у меня, почему же это в церковный канон что-то не включили, бессмысленно: меня никогда не интересовали подобные вещи, да и не моя это специальность, откровенно говоря.

Олеся надулась и ушла сидеть на подоконнике до самого рассвета.