Вне памяти

Я поднимаюсь в белых с тёмной каймой одеяниях на борт, и печальная Кефет подаёт мне мой единственный груз, после чего исчезает среди портовой толпы; море словно накрывает меня с головой своими запахами, и я не ищу ни с кем общения, хотя многие мужчины пытаются заинтересовать меня разговором и собой, кое-кто настойчиво вьётся рядом и то и дело отпускает намёки на трудности одинокой жизни, неподобающий образ жизни одинокой девушки, тянет руки к моим дорожным мешкам — но я не обращаю на них внимания, иду к рулевому и спрашиваю, где место мне, связанной обетами страннице, и мне указывают; а мужчин одёргивают после сердитым окриком и вопросом, хотят ли они побираться на ступенях святилищ, или, может, им не хватает проклятий от нарушения чужих обетов, или давно не знакомились с плетьми, выродки ночных кошмаров, подстилки царственных кедешот; я едва заметно усмехаюсь и жду, когда вокруг корабля будут только небо и воды…

Я смотрю теперь только вперёд, кутаясь в душные и ласковые воспоминания; мои одеяния послужат мне достаточной защитой в пути, а если кому-то недостанет ума понять, что обозначает тёмная кайма на белой ткани, то он сам изберёт мучительную смерть — целители умеют убивать и мучить в той же мере, что отводят от бездонно-синих краёв посмертия и укрощают боль, и потому меня не страшат глупцы; будь рядом Раскаявшийся, бесконечно ищущий слабые места в людях и поддевающий их изредка острым словом, ко мне и близко бы не подошли — кому охота общаться с подобными ему, у меня-то и обет быть может… Я смотрю вперёд и пытаюсь вообразить себе, на что похожа Рома, Город Вечности, как ещё зовут её ромаим, сердце их раскинувшейся по всем берегам Срединного моря империи; мне кажется, её стены где-то белы, как мрамор и известь, и постоянно их омывают и скоблят подневольные люди, где-то стены пожелтели от времени, но держатся наперекор всему, а где-то — грязны и прячут в себе обычный люд, которому некогда заботиться о красе своего дома; мне кажется, все пути в Роме покрыты гладкими камнями и чистятся еженощно, по ним снуют торопливые посланники и степенно шагают достопочтимые матери семейств, едут по делам в повозках служащие государству и народу, а прежде всего — цасе, и никого не тревожит этот вечный шум; мне кажется, ночами там вспыхивают огни, разгоняющие темноту, чтобы никто не блуждал в поисках своего дома и не боялся за жизнь и имущество.