Вне памяти

Белое святилище — место странное и загадочное, в нём почитают страсти людские, связанные с желаниями плоти, но и любовь во всех её обличиях находит здесь верных служителей; много ступеней, чистых, гладких, белых, ведёт наверх, и на самых верхних возлежат, жмурясь на солнце, кедешот, и они же спросят, что приводит сюда, к храму наслаждений.

Я иду, гордо вскинув голову и не обращая внимания ни на что. Разве не может плакальщица предаться плотским утехам? Ни в одной Книге не записан такой завет, а потому я не тревожусь.

Кедешот взирают на меня лениво, как взирают священные кошки Кемета; одна из кедешот, смуглая, умасленная, с заплетёнными волосами, тронутыми синей краской, с высокой грудью, облачённая лишь в тонкую полосу ткани, едва прикрывающую её лоно и подчёркивающую изумительную округлость её чресел, и со шкурой пятнистой огромной кошки под собой, изучает меня, когда я останавливаюсь, не доходя их, служащих своим телом, и спрашивает тихо:

— Что ищешь ты здесь, Единобожная? Не грех ли тебе обращаться к чужим богам?

— Я хочу знать, — твёрдо и негромко отвечаю ей я под взглядами остальных кедешот, — станет ли целитель вполовину слабее, отдаваясь желаниям плоти? И ищу я убежища, прекрасные кедешот, и совета.

— Серах, — поворачивает прекрасную голову говорившая со мной, — сопроводи Единобожную к тем, кто знает ответы, к тем, кто помогает словом и делом.

Кедешот с более светлой кожей, узкобёдрая, полностью нагая — лишь тонкие золотые цепи обвивают её шею — и с волосами цвета тёмного мёда, плавно встаёт и манит меня за собой; я, поклонившись остающимся кедешот, следую за ней выше, ныряю в спасительную тень меж колонн, стараюсь не дышать глубоко и не думать, что вокруг меня — царство разврата, где предаются утехам плоти.

— Как мне назвать тебя, верующая в Созидающего? — спрашивает меня Серах.

— Тебе нужно моё имя?

— Мне нужно тебя назвать, — объясняет она, не оборачиваясь. — Назови любое слово, которое будет здесь твоим и только твоим.

— Ешеф, — подумав, говорю я.