На неведомых тропинках. Сквозь чащу

Каждый раз, когда казалось, что можно смириться с действительностью, та, словно в насмешку, доказывала всю глубину человеческих заблуждений. Я бросила взгляд в зеркало. Еще секунду назад они стояли там. Страшная чешуйчатая тварь, солдат в старой музейной форме, и растерянный мужчина в пальто и клетчатой кепке. И вот темнота уже скрыла силуэты.

Я убрала ногу с газа, не до конца веря, в то, что делаю. Машина остановилась, едва коснувшись бампером выползающего из провала дороги тумана. Несколько минут я неподвижно сидела, вцепившись в руль.

Вглядывалась в стелющийся туман и ничего не видела. На соседнем сиденье лежал кожаный браслет. Солдат был прав, страх довлел над всем. Он мешал думать, но не мешал видеть и слышать. Да, я кричала и уговаривала, просила и плакала, но я их слышала. Седой – Седов, не очень сложна ассоциация. Если уж моя дочь не человек, то он тем более.

Я коснулась браслета, по щекам снова потекли слезы, кожаные завязки то и дело выскакивали из пальцев. В конце концов, помогая себе зубами, я смогла надеть подарок дочери.

– Так-то лучше, Алиси, – пробормотала я, коверкая имя, как делала это не раз и не два до этого. Наверное, у каждой семьи есть такие вот слова, милые прозвища, имена понятные им одним, только для них одних и предназначенные, – Твоя мама спятила, но кому какое дело, – у меня вырвался смешок.

Я продолжала улыбаться, и когда разворачивала машину, и когда въезжала в поселок.

– Решать надо сейчас, – слетели с губ чужие слова, – Ошибаетесь, я решила все еще тогда, когда обнаружила свой дом пустым.

Испугаться и бежать – самое простое и логичное, что можно сделать. Поступок, за которым придет острое как нож, сожаление. Я знала, что пожалею, и знала, что после череды бессонных ночей вновь попытаюсь вернуться сюда. В бегстве не было ни малейшего смысла. Это желание продиктовано страхом, а не разумом.

Я наклонилась, открыла бардачок, и стала выбрасывать хлам, чужие квитанции, бумаги, вязанные перчатки, что-то еще пока не наткнулась на холодную пластиковую ручку и вытащила длинную тонкую отвертку, которой так удобно стучать по разным железкам под капотом, изображая, под смех Кирилла, бурную деятельность.

О да, сегодня просто день слесаря, сперва, гвоздь, а теперь это.

– Пусть только подойдет, – пробормотала я, вспоминая шершавый язык падальщика, и истеричный смех сменился всхлипом. – Пусть только попробует.

Где-то впереди раздался тонкий крик, быстро перешедший в захлебывающийся вой.