На неведомых тропинках. Сквозь чащу

Вылезая из машины, я ухнула в снег до середины икр, ледяное крошево, тут же забилось в ботинки, царапая кожу. Домом старому вестнику служила сложенная из округлых камней землянка, словно он уже похоронил себя. Вход прикрывал толстый деревянный щит, который Александр просто сдвинул в сторону. Квадратный, словно шахта, ход нырял в толщу промерзшей земли, теряясь в уходящем вниз мраке.

Я подняла воротник куртки, в темном коридоре гулял пронизывающий ветер, под ногами шуршали листья. С каждым шагом становилось все темнее и темнее, сперва я видела на пару шагов, потом на один, а потом перестала различать даже очертания ступней.

– Иногда мне этого не хватает, – резкий росчерк, и легкий огонек затанцевал на спичке в руках у Вестника, осветив личину замка с массивным кольцом по центру.

– Чего? Слепоты? Беспомощности?

– Непредсказуемости.

– А я боюсь того, что могу увидеть.

Открыла нам женщина в платке, из-под которого выбивались седые пряди, глубокие морщины вспарывали ее широкое скуластое лицо. Под впалыми губами не было ни одного целого зуба, лишь обнажившиеся в оскале пеньки и красноватые десны.

– Ты можешь прекратить это в любой момент. Можешь отказаться от страха, вестник смотрел только на меня.

Старуха развернулась и пошла обратно без единого слова, без вопроса или удивления.

Мы вошли в большой зал с низким потолком. Большая комната, наполненная холодом, старой мебелью и… дверьми. Они словно портреты в рамках шли по обе стороны на расстоянии в локоть друг от друга. Одна, две, три… десять.

У дальней стены мягко потрескивали дрова в камине. Столы, стулья, кресла, маленькие пуфики и скамейки — были расставлены по помещению без всякого порядка, словно в лавке старьевщика.

Старуха довольно ловко ковыляла между вещами, не задевая ни одной. Чего нельзя сказать обо мне, с грохотом повалившей стул времен Эпохи Истребления, с кожаными ремнями и кандалами, прикрученными к ножкам. Вряд ли я буду скучать по этому, как вестник.

Три головы одновременно повернулись в мою сторону. Старуха подслеповато прищурилась, Александр недовольно поморщился и лишь пожилой мужчина у камина остался равнодушным.