Печать Ворона

 

— Почему не понять? — спросил Наманганов, второй патрульный. — Скажи, да?

— Я же сказал: вам не понять! — оборвал Иван. Наманганов сжал зубы. Иван заметил злобу, но ему было наплевать.

— Зачем так говоришь? — обиделся Магомедов. — Мы, что, глупые? 

— Смотри, какой глаз у него, — сказал Наманганов. — Черный! А, смотри!? Что ты так смотришь, а?

— Нормально смотрю, — ответил Иван. Сияющая радость прошла, и Иван разозлился на двух придурков, приставших на ровном месте. 

— Что «нормально»? — не унимался узбек.

— Что так смотришь, говорю?

— Да пошел ты! — крикнул Иван так, что даже сидевшие неподалеку в курилке солдаты привстали, пытаясь разглядеть, что происходит.

         Наманганов двинулся на него, но Иван расхохотался ему в лицо. Я раздавлю тебя, как муравья! Он смеялся и смеялся, и узбек попятился, в страхе глядя в черные, расширенные глаза русского.

— Шайтан, — прошептал Наманганов. Самоуверенная наглость слетела с него, как пыль с сапог. С презрением глядя на узбека, Иван сдал оружие и пошел в казарму.

         По совету старого пекаря Иван стал чаще писать домой и чаще получал ответы. Удивительно, но скупые немногословные письма матери давали такой заряд жизни и сил, что в тяжелые дни, когда казалось: весь мир против тебя, и что живешь, что не живешь — все едино, он читал эти строки и улыбался, вспоминая Ленинград, и тогда приходила надежда. 

         Однажды темным августовским вечером Иван сидел у казармы, дожидаясь отбоя.

Из курилки слышались голоса и смех. Там собрались одногодки-азера. Наверно, лишь они до сих пор общались с ним нормально, в отличие от «дедов» и молодых местных, но Иван чувствовал: эти парни всегда будут сами за себя и никогда — на его стороне. Случись что-то серьезное, они не вступятся. Зачем ему такие друзья? 

— Иван, иди сюда! — позвал Алик, один из них. Иван посмотрел на него и отрицательно качнул головой. Алик что-то произнесъ, азера засмеялись. Пусть смеются.

Сидеть с ними Ивану не хотелось. Он смотрел на траву, упрямо пробивающуюся сквозь утоптанный земляной плац, и думал обо всем и ни о чем, медленно и лениво перекатывая валуны мыслей.

— Слышал новость? Цой разбился! — перед Иваном остановился Шевцов, на рукаве прапора была повязка дежурного, а в руке он держал неизменный магнитофон с радиоприемником. 

— Ага, а Пугачева повесилась! — усмехнулся Иван. Шевцов любил пошутить. 

— Серьезно! Все говорят.