Печать Ворона

— Я знаю: тяжело солдату! — сказал он, разливая в пиалы дымящийся чай. — Так далеко от дома служишь! Письма пишешь?

— Пишу, — односложно ответил Иван. Ему было неудобно, он не мог привыкнуть к восточному гостеприимству, когда совершенно незнакомые люди могли запросто пригласить проходящего мимо человека к столу, накормить и напоить. Почему у нас такого нет, думал Иван, представляя, как он идет по Ленинграду, а прохожие наперебой зовут в гости...  Представлялось с трудом. 

— Пиши, дорогой. В письмах вся правда пишется.

— Спасибо.

— Кушай, дорогой, мне работать надо, — старик повернулся, белый незастегнутый халат распахнуло ветерком, и Иван увидел старую медную медаль...

         Обрыв он обнаружил там, где и ожидал. На одном из участков провод слезал со столбов и тянулся по канаве и кустам вдоль поля, и каждой весной колхозные трактора задевали и рвали его, нарушая связь.

         Дни плелись, как усталый караван под палящим солнцем. Яркая, всегда хорошая погода, обилие зелени и фруктов немного скрашивали армейские будни. Колхозная баня, в которую ходили каждую субботу, закрылась на ремонт, и приходилось мыться в арыке с не слишком чистой проточной водой. По приказу командира в одном месте арык расширили и углубили, сделав что-то вроде крохотного бассейна, там и купались, спасаясь от сильной жары.

         После смерти Мирзоева отношения Ивана со старослужащими еще более накалились. Кто-то из солдат, скорее всего повар, подслушал допрос Нагаева, и теперь с Иваном никто не разговаривал. Но это его не беспокоило, Иван общался с Шевцовым, играл с ним в шахматы или говорил о музыке. 

         Иван чувствовал: противостояние коллективу не доведет до добра - но заигрывать с дембелями и местными он не собирался.

— Ты дурак, Воронков. Ссышь против ветра. Хочешь, чтобы по-твоему было? Никогда по-твоему не будет! Знаешь, почему? Потому что правила понятны всем: год летаешь, год отдыхаешь. Скоро сам дедом станешь, что, отдохнуть не хочешь? 

— Знаю, слышал. У меня свои правила.