Огонь сильнее мрака

Джон вспомнил другой холод, и темноту, и песок. Его передернуло.

Он обвел взглядом комнату. Как все-таки хорошо просто лежать вот так на старом продавленном диване, без сил, без мыслей, чувствуя, как мерно трудится сердце, старательно разгоняя кровь от груди до самых дальних и мелких жилок в кончиках пальцев. Жизнь, подумал Джон с умилением, я люблю тебя, сука ты этакая. Больше никогда не полезу в тёмные переулки, никогда не стану приближаться к сумасшедшим докторам-убийцам, ни за что на свете не буду помогать пьяным… Вообще никому не буду помогать, вот что.

Пора уже следовать правилам, которые для себя установил. В следующий раз может не повезти. В следующий раз Джил рядом не окажется.

Ох, Джил. Спасла ведь, монстра этакая. Вот, пожалуйста – спасла и сидит теперь, пялится своими кошкиными глазищами. И я на неё пялюсь, и снова мы вдвоём, как раньше. Он прочистил горло. Надо что-то сказать, наверное.

– Как жизнь? – спросил он как можно более небрежно. – Дело ведёшь сейчас какое-нибудь? Слежку?

Джил отвела взгляд и принялась рассматривать ногти.

Ногти у неё были короткие, обкусанные.

– Тебе чего – правда интересно? – негромко произнесла она.

Джон подумал.

– Нет, – признался он.

Девушка убрала со лба упавшие волосы, заправила за уши – остались торчать маленькие хвостики.

– А что интересно?

Джон устроился поудобней. Сердце успокоилось и билось, как положено, ровно и незаметно. В руки возвращалось тепло.

– Как там Донахью?– спросил он. – Поди, совсем растолстел, в кабинете сидючи?

Джил улыбнулась.

Со времени их последней встречи клыки русалки успели отрасти и заостриться. Чуть-чуть, но заметно – если знаешь, куда смотреть. Снова пора было подпиливать.

– Индюк жирный, ага, – сказала она. – Но он всегда жирный был... А Макинтайр женился.

– Да ну? – удивился Джон. – На той, хроменькой?

– На ней, – кивнула Джил. – Родители её сказали: коли не женится, на каторгу отправят.

Она искоса глянула на Джона, как делала всегда, если шутила и хотела, чтобы он оценил.

Джон хмыкнул, но закашлялся, и снова пришлось лечь.

Русалка сходила на кухню, принесла ещё воды с мерзким снадобьем. Пока Джон пил, отдуваясь и перхая, она сидела, сложив на коленях руки и глядя в окно. По улице с грохотом проехал мобиль – из новых, на турбинном движке – потом ещё один, уже из старых, но тоже очень шумный. Разговаривать какое-то время было невозможно.

– Слушай, – проговорила Джил, когда пыхтение и лязг смолкли в отдалении, – я пойду, наверно.