Лицом к своей тени

осторожно, ступеньки. Не так давно всё перестроили: поверх старого здания налепили новую оболочку, мы только что её прошли. Здесь уже пампасы; спускайся за мной. 

Он затепливает спичку и берёт тебя за руку, увлекая по узкой квадратной спирали куда-то ниже цоколя. Пахнет подвалом, и... да, именно, как он и сказал: пыль, плесень, что-то неповторимое, из-за чего вышедшие в тираж актёры и становятся, наверное, вахтёрами и гардеробщиками – но здесь. 

Что-то воистину настоящее. Стоящее... стоящее – в начале. 

А он гремит ключами у невидимой двери, шарит по штукатурке, находит рубильник.

Ты делаешь пару шагов и прищуриваешь уставшие от этого стробоскопического дня глаза.

Дом, милый дом. Каморка папы Карло. Упасть вон в то облезлое, но мягкое даже с виду, кресло к опушённому стружками столу, прижать к щеке одну из плюшевых зверюг, что выглядывают из ящика... Каждый метр комнаты заполнен какими-то непостижимыми мелочами. Инструменты, кипы чертежей и эскизов, банки, баночки и банищщи по углам – с потёками самых мультяшных цветов и оттенков.

Подумано – сделано! Кресло хватает в мягкие лапы, из игрушек же в ладони просится задорно склонивший башку рыжий щенок. Рантье опаздывает со своим «…э!»; в скулу тебе глубоко входит что-то остро-зазубренное, палец нарывается на кончик стальной струны.

Щенок злорадно скалится с середины комнатушки. Кровь из пальца и струйка по шее. Это... 

- Это не игрушки, - Рантье протягивает платок, и первым делом ты промакиваешь глаза, - Не те игрушки.

Это куклы. Папье-маше бывает острее жести, родная. Ничего не трогай – сейчас я заварю чай. И кое-что покажу. 

Курить здесь очень странно. В сыром тяжёлом воздухе дым не расходится, напротив – горизонтальными пластами и линзами концентрируется кругом низкой лампочки. Можно, наверное, пальцем проделать дырку в таком пласте, и до утра её не затянет. А если проделать такую дырку с краю, да продеть в неё колечко... Чай, заваренный в старой жестянке с гордым именем «чайник», крепок до горечи.

Ты цедишь его, горячущий, поглядывая искоса (низко голову наклоня!) на загадочные манипуляции Рантье. 

Тот, явно на публику, не торопится. Ведёрко клея и кипа старых газет уютно притулилась возле стола, могучий ком пластилина – неопределимого цвета, но килограмма на два – теснит кукольный ящик (стойка, похожая на стойку для мечей). В заключение Рантье распахивает портьеру на имитации окна; в подвале это попросту ниша метр на два. Там стойка с марионетками.