Время Крысолова

и лицо ректора Сваровски, и мортирный ствол. Боже милосердный, это ж каким надо было быть дураком и гуманистом, чтобы арестовать, отправить в мэрию и уже там допрашивать, заранее зная, как все бесполезно... персона нон-грата... да всех просто колотило в истерике при одной только мысли о том, что скажет или сделает мона да Шер, вздумай они расстрелять этого мерзавца. Но и у августейших особ есть пределы терпению.

— Юнгвальд, я разнесу вам башку. Вы слышите? Государственных преступников мало что может остановить.

— У меня есть приказ в особых случаях стрелять на поражение.

— Валяйте.

— В голову.

Шаг, еще шаг вниз по ступеням. Лестница обрывается, утыкаясь в майолику и камень пола.

— Господин полковник, как Предстоятель, предупреждаю вас, последствия будут неустранимы.

— Я догадываюсь.

Черт, черт, столько слов, столько ненужных, пустых слов. Пусть он отойдет, пусть он вообще делает, что хочет, если этой скотине так неймется, пускай даже арестует... но если он тронет Стаха хоть пальцем...

Выстрел.

Отраженные вспышкой огня, летят в глазах Предстоятеля — ночь Вторжения в Стрешнево, заваливающийся навзничь Кирилл, площадь у подножия Твиртове и ты сам, распростертый на лиловом бархате сорванного в панике штандарта...

— Потрудитесь, Александр Юрьевич, руки...

Рельсы выглядывают из жухлого августовского разнотравья, серые и почему-то тусклые, в каплях дождевой мороси. Только что прошел состав, еще дрожит, затихая, воздух. Туман, звуки вязкие и сырые, пролеты моста теряются в пелене. Они станут ясней и четче — через какой-нибудь десяток шагов.

Это если поторопиться. И сосредоточиться. Наручники не особенно этому мешают. Юнгвальд дурак, он просто не понимает, с чем связался, но он никогда не понимал, у него другой смысл жизни.

Каменное крошево насыпи, рельсы, стальная полоска воды внизу и чуть сбоку. Это уже Мост. Чайки орут так, что можно оглохнуть. Сколько раз... и никак не привыкнуть. Наверное, тому, кто не знает, легче...

...Шаг. Удар. А потом

Замолчу навечно.

Что,не ясно,

Зачем я лечу

На свечку?![2]

Нога, вместо деревянного настила Моста, уходит в пустоту.

Ладони упираются в глухую кирпичную стену.

Звонница святого Яна летела в хмуром небе. Восковая свеча с белыми потеками лепнины и серебряным циферблатом часов. Мело так, что и стрелок было не разглядеть. Сгущались неплотные сумерки, и в них, как болотные огни, как спрятанные за окнами чужих домов рождественские елки, загорались окна кавярен и магазинчиков на Антоколе.