Время Крысолова

— Да не топчитесь же!

— Ядзя! — Голос обрушился с хоров, звучный, как орган. — Что там происходит?!

— Да блаженный рвется!

— Так пусти!

Он прошел, чувствуя себя неловко под яростным Ядзиным взглядом, перекрестился на образ Оранты в боковом нефе — пальцы не слушались, гнулись с трудом. Толкнул глубоко утопленную в стене дверцу и оказался на лестнице. Винтовые ступени, высокие пролеты, льющийся сверху свет — будто не серый полдень на улице, а яркое по-весеннему солнце...

Тесная комнатка над хорами. Орган, открытая клавиатура, черные и белые полосы клавиш, тонкая, с мраморными разводами, кость.

Сколько раз он представлял себе, как это будет. Как он войдет в пыльное пространство храма, и оно откликнется на шаги гулким эхом. Какие скажет слова. “Сын мой, что с вами? — Падре, я несчастный грешник”... все старо, как мир.

— Алесь! Господи, Алесь...

— Ядзя, тебе придется сходить к пану органисту.

— Хорошо, отче.

— Скажешь ему, что вечером репетиции не будет.

Хальк усмехнулся:

— Как же, компания не велька, але бардзо пожондна[3]... — С непривычки выговор не давался, это не то чтобы раздражало... Майронис поглядел на него, как на полного психа.

— Я думал, ты по делам приехал, — сказал он обиженно. — А ты издеваться...

— А это никогда не поздно. Кстати, если ты узнаешь, зачем я приехал...

Снежинки умирали, не успевая долететь до поверхности воды. Предстоятель Церкви Кораблей Адам Станислав Майронис стоял, отвернувшись вполоборота, Хальк видел седой висок и высокую скулу.

— Значит, вот как оно все... Такое обвинение... Стало быть, ты всерьез полагаешь, что причина такого исхода Генуэзского конфликта отнюдь не в том, что ты, лично ты – не успел. Хотя и обещал.

— Нашлись другие… писатели. И читатели. Восстановить ход событий сейчас – невозможно. Но дело не в этом. Дело в том, что они всерьез решили избавиться от власти Слова над миром.

— А ты, как я понимаю, ощутил. Зачем тогда приехал?

— До сих пор я надеялся, что справлюсь сам.

— А теперь надежды иссякли. Господи, ты неисправимый идеалист. Пока ты надеешься, веришь, уповаешь на чужую честность и порядочность, они делают, что хотят. С тобой, с миром, с такими, как ты. Если, конечно, ты прав… а мне думается, что прав, как это ни прискорбно.