Время Крысолова

Где-то в глубине души она подозревала, что все продается и покупается, но себя к таким вещам как-то не примеряла.

Торжественный хорал грянул, как канонада.

— ... Дорогие молодожены! В этот знаменательный день...

— О черт, — сказал Хальк, забинтованной рукой подавая даме у стойки свой паспорт и тупо глядя на вложенный в него листок со стихами.

— Фриз, возьмите такси. Отвезете ее домой, и сидите там тихо, как кот под веником. Двери не открывать, к телефону не подходить. Понятно?

Легберт застыл на ступеньках. Повернул голову.

Глаза у него были несчастные. И Марина с ужасом подумала, что придется черт знает сколько сидеть с ним в пустой квартире, слушать исповеди, похожие на истерики, и ждать. Ждать непонятно чего.

— А что... что случилось?

У Халька досадливо дернулась щека.

— Эта ... из Ратуши... простите, Марина. В общем, она ее узнала. И еще вот это, — он раскрыл перед носом оцепеневшего Фриза паспорт, двумя пальцами, брезгливо, приподнял за угол сложенный вчетверо листок. — Легберт, вы, случайно, не знаете, чьи это художества?

Дрожащими, онемевшими от мартовской сырости пальцами Фриз развернул листок.

— М-мои. — Строчки ударили в глаза, как летящая рикошетом кирпичная крошка.

Досадливо, как зубная боль, капала из крана вода. За окнами понемногу сгущались сумерки. Перетекали из синевы в черное, делая тени гуще, а свет — желтым и неживым. Марина сидела у стола, тупо таращась на изгвазданную в мокрый пепел раковину и сломанный примус. Благодаря ее художествам, теперь даже чаю не попьешь.

А ведь главное, ничего же не изменилось!

Легберт сутулился рядом, совершенно убитый. И Марина не без оснований подозревала, что главной причиной для страданий был армейского образца тяжеленный “лемпарт”, отысканный, согласно указаниям Халька, в шкафу среди глаженых простыней и пододеяльников. В том, что Легберт понятия не имеет, как с ним — с револьвером, не с Хальком! — обращаться, у Марины не было никаких сомнений.

— Вы хоть стрелять умеете? — спросила она на всякий случай.

— Нет. А нужно?

Марина вздохнула.

И поймала себя на странном желании утешить этого человека. По голове погладить, что ли... И успокоить, сказать, что все хорошо, и револьвер на столе — это так, поиграться, разве ж можно стрелять в живых людей...

— А хотите, я вам стихи почитаю? — неожиданно спросил Легберт.

— Свои?

— Чужие. Я, видите ли... только прозу.

— Ну, читайте, — вяло согласилась она. Может, хоть стихи его отвлекут немного.

Фриз замолчал, проникновенно глядя в ночную синь.