Ефим Распутин – истребитель попаданцев

— А вот тогда решим и его судьбу.

Барышня Орлова не мешала мужской беседе, но слушала нас внимательно. И, когда я закончил речь, достала свой деринджер и наставила на поручика.

— Я не согласна решать это дело миром, — сказала она. — Ведь папенька предположил, что именно такие, как этот поручик, порождают адские разломы. Пусть даже вы не врёте, Ржевский, и всё это происходит супротив вашей воли, но вы же и виноваты!

— Да чем же я виноват? — перебил её поручик с горечью. — Я первым бросаюсь на защиту Империи! Вот разве что лезу свататься не по чину?

Баронесса вдруг рассмеялась и спрятала пистолет.

— А ведь какой грандиозный будет скандал! — сказала она, неприлично хихикая. — Если княгиня Воронцова вдруг выйдет замуж... за поручика!

Я не сумел сдержать улыбки, и Ржевский в конце концов тоже расхохотался, хлопая себя по коленям.

И тут кто-то оглушительно чихнул за нашими спинами.

Я обернулся и увидел, как в бальный зал входит старенький полуслепой граф Тотенлебен, что вечно везде опаздывал.

— И что же тут было? — промямлил он, щурясь на поваленную ёлку.

— Да так, — сказал я, подмигнув поручику. — Мышка бежала, хвостиком махнула...

Глава 12. И стены рухнут

— Семья — ералаш, знакомые — нытики, сплошной карнавал мелюзги*, — усмехнулся поручик, слушая, как за стенкой квартирная хозяйка ругает пьяненького мужа-инвалида, прошлявшегося где-то всю ночь.

Стены в меблированных комнатах не самые толстые, но мне было так веселее. Почти что родной дом, с живыми голосами за стеной.

Мы с поручиком проговорили до рассвета. Барышня Орлова обессиленно дремала в кресле, утомлённая долгой беседой, а наглый рыжий кот, выпущенный из клетки, возлежал на моих бумагах, ковырял хвостом и нюхал чернильницу.

— Вы тоже любите Сашу Чёрного? — задумчиво спросил я поручика.

— Раннего только, — немного рассеянно отозвался он. — Вы не поверите, но в моём мире Саша Чёрный эмигрировал после революции и умер во Франции достаточно молодым. У вас же он прожил ещё десятка два плодотворных лет, но вот стихи он тут писал совершенно иные.

— Хуже? — уточнил я.

— Сложно сказать. Я никак не могу привыкнуть, что у вас всё постоянно заканчивается совершенно иначе. Кто умер у нас, тот живёт здесь благополучно, но часто и наоборот... — Поручик прервался и посмотрел на меня внимательно: — А почему вы так грустны, Ефим Григорьевич, позвольте спросить?

Я пожал плечами: стоило ли об этом? Я не проиграл дела, но результат вышел какой-то уж больно постный.