"Слуга Смерти"

Я не испытывал склонности к литературе даже в молодости, сейчас же изучать ровные строки, испещрившие пожелтевшие страницы, и подавно показалось неуместным.

— Почему ты тут? — один раз спросил я у Петера, когда тот по своему обыкновению расположился с книгой в пустом кабинете.

Больше смущенный, чем озадаченный неожиданным вопросом, он пробормотал:

— Чтоб помогать вам, господин тоттмейстер.

— Когда мы с тобой встретились — я имею в виду не первую нашу встречу — не припоминаю, чтоб между нами был договор о том, что я согласен взять тебя в услужение.

— Не было договора, — подтвердил он.

— Тогда почему ты тут? — возможно, мне стоило говорить мягче, но долгое ожидание и вечно молчаливый спутник под конец четвертого дня сказались на нервах не лучшим образом. — Ты, помнится, хотел мстить? Искать убийцу! А теперь?.. Сидишь взаперти день ото дня, бесцельно и напрасно! Или ты думаешь, что убийца явится сюда с извинениями за то, что не поспел догнать нас в городе? Это была глупая игра, парень, и она уже закончена.

Он дернул головой, как упрямый жеребец, впервые почувствовавший на себе вес седока:

— Не пойду, господин тоттмейстер.

И не смотря на это привычное «господин тоттмейстер» в тоне его не было обычной покорности. Он и верно не собирался идти.

— Да почему, проклятая твоя голова?! — заревел я.

Я уже достаточно научился читать выражение его лица, чтобы понять — ответа не будет.

— Ты думаешь, он явится за мной, а?

— Да, господин тоттмейстер.

— Да мы в сорока верстах от Альтштадта! Неужели ты думаешь, что убийца настолько хитер, чтоб знать наше расположение и, вместе с тем, настолько непроходимо глуп, чтобы продолжить преследование?

— Нет, господин тоттмейстер, я думаю, что он очень умен.

— Тогда почему… а… Ты слышал, да? Когда мы ехали, то говорили с Максом о Кречмере?.

Ему следовало бы напустить на себя хоть немного виноватый вид, однако он предпочел этого не делать.

— Да, господин тоттмейстер. Я видел его. И я думаю, это он.

Я вспомнил вечер, успевший уже подернуться дымкой, как это происходит со всеми воспоминаниями, слишком свежими, чтобы беззвучно кануть в черный омут забытья, но слишком муторными, чтобы мозолить глаз.