Год Собаки II. Страх Темноты. День 4-5

— Тридцать первый может пройти Ритуал.

— Как?

Солнечные лучи поднялись выше, и кроны деревьев потухли. Высветились склоны предгорья, серые скалы и заснеженные вершины.

Клервоский вздохнул.

— Двери откроются… когда растает снег.

Я застыл, глядя как ветер перебирает его волосы.

Никак не ожидал услышать эти слова от безжалостного инквизитора, в несуществующем здании, в проекции горизонтального сна.

— Когда он… растает?

Герцог начал монотонно перечислять:

— Один, два, четыре, пять, шесть, одиннадцать, тринадцать, тридцать один.

Он остановил на мне пронзительный взгляд.

— Получи прощение для каждого, и снег растает.

Я завороженно смотрел как лучи, рассекающие промозглый осенний вечер, добрались до заснеженных вершин, и те вспыхнули ослепительным светом.

Сказал негромко:

— Как я об этом узнаю?

— Узнаешь… — он усмехнулся. — В этот момент ты умрешь.

Клервоский бросил взгляд на, горящие в солнечных лучах, вершины. В их сиянии серое небо казалось грозовым, почти черным.

Я улыбнулся.

— Вы же сказали, что я мертв?

Лучи гасли один за другим, и вот, остался последний.

Герцог посмотрел на меня.

— Вскоре ты станешь живым, и будешь прощен. А потом умрешь навсегда.

Я молчал.

— Но не раньше, чем получишь прощение для каждого… — добавил Клервоский. — Иначе, все было напрасно.

Последний луч погас.

Неожиданно для себя я спросил:

— Кто за восьмой картой? Принц?

Клервоский не ответил.

Теперь он смотрел вдаль за горизонт, его волосы развевались в порывах осеннего ветра.

Начинался дождь.

Движение в картине остановилось… Поверхность стала обычным полотном под слоями лака и краски.

И я понял, что аудиенция закончена.

Наступила тишина, в которой слышалось лишь потрескивание свечей. Несколько мгновений я рассматривал картину.

Затем в глубине номера раздался звук ключа в замочной скважине. Где-то открылась входная дверь.

Хриплый баритон мэра напевал:

— …Но вижу очень ясно, друг мой, судьбу твою…

Я заметался по комнате.

Выйти через дверь уже не успевал, а стены и стекла комнаты Клервоского оказались непроницаемы, что стало для меня сюрпризом.

Это в проекции? Тогда как, спрашивается, я сюда попал?

— Превед медвед… — прошептал я чучелу саблезубого медведя с выражением предсмертного изумления на оскаленной морде.

И лихорадочно обернулся в поисках укромного местечка.

Взгляд зацепился за Асмагард на тумбе у старинного зеркала, камень вспыхнул синим, словно давал подсказку. Я скользнул в зеркало и притаился за гранью.