Кентерберийская нота

Мальчишка благоразумно нырнул за полы моего плаща, но она бесцеремонно распахнула их и взялась изучать Сашкину шею, нюхала руки. Наконец выдохнула:

- Кто он?

Спросила бы чего полегче, мегера.

- Это загадочное существо называется ребёнком, - съязвил я. – Попросили присмотреть…

- Козла за капустой. Тронешь, убью, - пообещала Мария и широко зашагала через дорогу.

- Занавески смени! – крикнул я вслед и сплюнул. – Ведьма.

Право, когда смотрю на них, так и вижу безутешную цыганку в панталонах, с которой содрали юбку.

Мария, не оборачиваясь, показала традиционный жест. И не от локтя, с размахом – от самого плеча.

Не ведьма, конечно, старый враг – охотница. В молодости была, ну, точной копией одной из подруг Бонда, которую играла Даниэла Бьянки. Это вносило в наши отношения некоторую путаницу. Она бегала за мной, я гонялся за ней. Нет, всё было чинно, насколько позволяли обстоятельства.

Мария резала и рубила меня, стоило дотянуться. Я культурно давал сдачи.

Пару раз лежали в обнимку, но только по причине изнеможения. Никак не могла принять, что я неубиваемый. Всё искала способ извести. Было б зачем.

Мне тогда, как всякому влюблённому дураку, мнилось, будто нашла-таки на меня управу, но рука не поднималась. А она впадала в бешенство, когда отпускал живой. Вроде как обесчестил. Ругалась чище пьяного боцмана, трава под ногами жухла. Так и кружили, устраивая друг другу неприятности. С годами как бы успокоились. Вывод: судьба – дура.

Вряд ли Мария не почуяла обмана. Конечно, ломала комедию. Теперь будет выжидать, готовиться к удару. Моя школа!

Втайне же я был рад её видеть. Ещё вчера не могла подняться с постели. Думал, всё, пришло её время. Даже испугался. Потому и прогулку отменил.

Убьет она. Знает, что напрасно грозится, больше по привычке: я живу так давно, что сердце стало призрачным – ни огнём, ни колом не взять. Интересно, когда родился Сашка?

- Сколько, говоришь, тебе лет?

Мальчишка вновь охотно растопырил пальцы.

Пришлось поплевать на край платочка и стереть с ладошки пятно. Так я и поверил – пять, ха!

Оказалось, во времени он не разбирался напрочь: вчера – это давным-давно, завтра – как же оно далеко, сегодня – слишком грустно.

Правда в том, что я чувствовал: его простое «грустно» больше, чем способен вынести взрослый. Потому стоило начать с элементарного. Раз принял меня за родственную душу, устроим диванный марафон.