Ускользающий город. Инициализация

– Мне действительно интересны вы, – возразил Похититель. – Я так полагаю, интересуетесь поэзией?

– Да! – оживилась Лиля, и разговор мигом перетёк в нужное русло.

Говорила она о разном – о русских поэтах и английских, о мудрецах древней Персии, первым среди которых она ставила Омара Хайяма, о творцах нашего железобетонного времени, больше о Лермонтове, нежели Пушкине, но в то же время предпочитая Байрону Китса…

В бурных, увлечённых монологах женщин Похититель чувствовал себя как рыба в хоть и не совсем родной, но интуитивно знакомой воде.

Неважно, что наполняло потоки – ил, вода или пустословный мусор – всё это не проглотит ни одна рыба, важно было ощущать движение и органично подстраиваться под него.

Так, он кивал согласно бешено сменяемому ритму повествования, вычленял ключевые слова и вставлял в паузы отвлечённые замечания. По русским поэтам давно минувших лет он задавал наводящие вопросы, которые смутно припоминал из школьной программы, а когда речь заходила об иностранцах или современниках, ловко и иносказательно восхищался её познаниями.

Охотно она велась и на просьбы продекламировать пару образчиков – хотя поначалу стеснялась.

С лёгким, весёлым удивлением Похититель обнаружил, что Лиля тяготеет к лирике не просто любовной, а той, где вихрится страсть, кипит жажда и клокочут тёмные водопады. Ни одно стихотворение, как какое-то у Набокова, не зачитывали ему с таким хриплым придыханием да стремлением поймать ветер, притянуть его к груди и задушить в скрюченных от сладострастия руках.

Он и не знал, что у Набокова есть стихи, а тут такие, от которых, по её словам, выросли все лолиты великого иммигранта.

Похититель вглядывался в фасеточные капли, что разлетались от реки лилиного почти монолога, и видел в них отзвуки потаённых переживаний, столь обрывочные и размытые, что их приходилось додумывать. Он нырял в сумрачные омуты её жизни, а точней, её собственного осмысления собственной жизни. Его опутывали водоросли страхов, и Похититель, ускользая от них и беспрестанно поглядывая наверх, чтобы не потерять ориентира, увидел грязный, измученный лучик, к которому Лиля тянулась почти с тех самых пор, как обрела сознание.

Но вот вода мало-помалу очищалась, подпуская заезжую рыбёшку к поцарапанной скорлупе из почерневшего хрусталя. Внутри него билось стойкое и нежное сердце. Он протянул руку, и скорлупа поддалась, мягко обволакивая пальцы податливой плазмой. Сердце вздрогнуло в его ладони но, не выдержав шелковистого напора, растаяло.