Город и море

Грегори частенько разговаривал вслух со своей собакой. Гасс-то на его слова не обижался.

Эри успокоилась сама, будто кто-то вентиль перекрыл. Успокоилась, сказала:

– Прости меня, пожалуйста. Я не должна была…

Захотелось приласкать ее, как Гасса, или хотя бы щелкнуть по носу, как если бы ей было и в самом деле тринадцать. Грегори налил в стакан воды и протянул ей. И Эри улыбнулась в ответ. Тогда он счел это знаком перемирия.

Сейчас, во сне, она его не слышала. Продолжала плакать. А Грегу было холодно и очень ее жалко.

Проснулся с ощущением потери. Огромной и всеобъемлющей, как в тот день, когда он впервые понял, что капитан не услышит его вопросов и никогда на них не ответит.

Потому что в его синих далях нет места тем, кто живет сейчас. Там все свободное пространство занимает море, а все люди, кем бы они ни были – это одновременно его когда-то давно погибший сын.

У капитана никого нет кроме Даниэля и Грегори Хорвена – личного его адъютанта.

Капитан живет грезами о прошлом. Иногда он приходит в себя и проклинает свое неуклюжее, неловкое тело, свою слабеющую память и заодно всех, кто остается рядом с ним – за то, что длят его бессмысленную жизнь. Но для всего города, для всех его жителей – он последний, кто своими глазами видел море, бухту и прежний город, родину тех, кто ныне выживает на Корабельной скале. Он – часть истории, точка равновесия. Якорь, за который, может, неосознанно, но держится мир.

Капитан видел, как строился воздушный флот. Он сам когда-то сменил черный морской китель на синий воздушный. На его глазах погиб Дымный берег, ушла на дно череда островов Радуг. Он рассказывал, как спешно перестраивали морские корабли, чтобы их могли тянуть воздушные буксиры. Их снаряжали огромными аэростатами, убирали мачты, облегчали корпуса. Он видел, как горела столица, и как в бухте дель Констанс на борт последнего воздушного катера поднимались уставшие, измученные двухдневной борьбой со стихией люди.

Птицы над Корабельной (часть 2)

Боль пришла не сразу. Как будто он заснул во время вахты, а старик не счел возможным его будить. Но стоило пошевелиться, как все встало на места.

Грег лежал в тесной и темной камере, руки его оказались связаны, ногам и спине не было места, чтобы разогнуться.