Душа

Голубые глаза, будто сотворенные из воды далекого и чистейшего тропического источника, затягивали так глубоко, что, глядя в них, было крайне сложно ее слушать.

— А из-за чего произошла ссора?

Девушка замешкалась. Она тоже понимала, что эти вопросы не имели к делу отношения, и не знала, стоит ли на них отвечать. Но никто не воспротивился вопросу, а внимательный взгляд Судьи, словно лезвие занесенного топора палача, требовал от нее ответа.

— После того, что случилось с нашими детьми… Отто начал говорить странные вещи.

Про них… и про наш дом. Бредни сумасшедшего, по-другому и не скажешь. С каждым днем становилось все хуже. В тот день мы пошли на кладбище, где лежат мои мальчики, и он снова начал говорить эту несусветную чушь. Мне стало горько и страшно. И тогда я поняла, что больше не могу с ним находиться под одной крышей. Мы поссорились. Я собрала часть своих вещей и уехала.

Из клетки Отто донесся стон. Обвинитель незаметно для окружающих улыбнулся.

— Вас не было дома почти неделю, но потом вы решили вернуться.

Почему?

— Я хотела забрать свои вещи. Позвала наших друзей, семью Вебер, Мартина и Мари, у которых я остановилась. Они вызвались помочь перевезти все, что осталось, к моим родителям. Просить Отто я не хотела.

— Когда вы приехали?

— Поздно вечером, раньше не могла. Консультировалась по делам развода.

Снова стон из клетки. Удар за ударом, и любой, пусть он тверже любого камня, будет уничтожен. Слова ранят глубже штыка, а порой оставляют шрамы столь уродливые и глубокие, что не каждый сможет дожить свой век без ежедневных страданий — это Обвинитель понял в первый же день своей юридической практики.

Словно нож, он оттачивал разум, чтобы наносить эти раны своими словами, и всегда добивался нужного результата. Что происходило с людьми потом — было не его ума заботой.

— Что было, когда вы пришли за своими вещами?

— Я… я встала у двери. Я не узнавала своего дома. Темный, гнилой. Фасад начал облупляться и сыпаться. Мартин и Мари тоже чувствовали, что что-то не так, и сказали, чтобы я проверила все сама.

А мне было так страшно.... Я не хотела заходить.

Девушка замолчала. По ее щеке заскользила небольшая слеза. Обвинителю хотелось взвыть от восторга. Нет никакого другого равного по силе аргумента для присяжных, чем расстроенная молодая и красивая женщина, лишившаяся детей и своего дома.

— Прошу, продолжайте, — попросил он.

— И тут я увидела, что входная дверь не приоткрыта, как мне показалось поначалу.