Женька и миллион забот

И не потому, что давили на совесть моральные принципы, а потому, что тогда Костик Штука из оппонента по бизнесу превращался в кровного врага, а врагов Костик уничтожал. Всех, без малейшего сожаления. 

Герман и сам прекрасно понимал, что если дело дойдет до серьезных разборок, то он останется в проигрыше. Но деньги… деньги светили не просто большие, а гигантские, и западные партнеры уже дали понять, что если он, Конявин, не в состоянии справиться с мелкими трудностями, то они найдут более деятельного и весомого партнера.

Звонок мобильника застал его врасплох. Он так и замер посреди кабинета, поднося телефон к уху: 

— Слушаю. Да. Что? Все обшарили? Твою мать… кто-нибудь его видел? Нет? И что? Твою мать! Ищите! Понятно? Да мне плевать! Не сделаете, как договорились, вы оба — покойники! Шеи сверну, как нечего делать!

Он вырубил мобильник и швырнул его на стол, затем подошел к бару, открыл его, налил себе целый стакан коньяка и залпом запрокинул содержимое в рот.

— Слушаю? 

— Значит так, если в три не дам отбой, начинай действовать. Понял? 

— С зачисткой? 

— С зачисткой. Только тихо. Вывезешь, подержишь пару дней, выдвинешь условия, а потом… когда я свои дела утрясу, сам знаешь, не мне тебя учить.

Герман вырубил мобильник и с сомнением посмотрел на бар. Хотелось выпить еще стакан, но он усилием воли себя сдержал. Напиваться перед делом не хотелось. Если запасной план сработает, как надо, то сегодня вечером, самое позднее, ночью, ему через подставных лиц предстоит вести переговоры с самим Костиком Штукой. Конечно, Штуку можно было просто убрать — нет человека, нет проблем, но контракт подписан. И только сам Костик может отказаться от выгодной сделки. А вот когда он подпишет документы… тогда руки-то и развяжутся.

Герман хитро прищурился, черные глаза блеснули, он криво усмехнулся: 

— Мы еще с тобой поговорим, Штука. Думаешь, загнал меня в угол? Хрен тебе на постном масле. 

Настроение улучшилось. Он вызвал горничную. Та явилась мгновенно, словно под дверью ждала, вытянулась по стойке смирно, тупо глядя прямо перед собой. 

— Обед готов? 

— Да, Герман Валентинович, только вас дожидаются.