Питерский Ренессанс

— Стас, иди… на… — она замолкает на целую минуту, — площадь, — наконец, заканчивает фразу Галка, — Мэр... звонил… в… колокол.

Я посылаю ей воздушный поцелуй.

По дороге на Дворцовую я вижу, как по улицам стекаются горожане. Зимний спрятан в лесах с обтрепанной пленкой. У колонны – трибуна с оборудованием.

Я вижу Тимыча с лысой головой дорогого Глеба Никитича в руках. Никто не знает, как наш мэр ее потерял, и что стало с телом, но его уважают и носят на руках… в большой коробке из-под торта.

Я делюсь с ним мыслями.

Он сообщает собравшимся о судьбе Фили, и что придётся отражать нападение. По сигналу помощник щелкает тумблером, и на белой пленке появляются кадры монтажа. Куски фильмов показывают, как чужаки крушат зомби бейсбольными битами, простреливают из арбалетов, жгут, облив топливом и кислотой. Питерцы смотрят на дырявый экран, а в остатках глаз и влажных поверхностях разлагающихся тел пляшут яркие отблески.

— Вот… — твердит мэр, — что ждёт нас, если не сплотимся.

Сообщаю вам, что убеждения, будто мы опасны, сильно преувеличены. Чужаки уверены, что мы только и ищем их, чтобы сожрать. Ну, какие из нас хищники? Мы медлительны и осторожны… Иначе можно рёбра растерять. Да и не худели бы мы. Выпить, конечно, любим, но питаемся исключительно духовной пищей. У нас есть книги, кино, театр. Телевизор постоянно вещает. Большинство регулярно посещает церкви и музеи...

Стоп! Я поворачиваюсь к мэру.

— Никитич.

— Верно. Посторонние зарятся на наши произведения.

— У нас, кроме них, ничего нет, — крикнул кто-то, — Встанем на защиту духовности!

— Некоторые из нас не могут ходить, — вспоминаю я о жене.

— Мы их спрячем в убежище, — предлагает Ким Тимыч.

— И женщин, и стариков? — уточняю я.

— Нет... наши ценности.

— За дело, — приказывает Никитич, — Всем приступить к спасению всего, что сможете спрятать в самой глубокой станции метро.

Горожане расходятся эвакуировать ценности, а я спешу домой.

Вокруг народ уже тащит живопись, фарфор, мрамор и сползается к Адмиралтейской станции, как муравьи с ношей.

Дома я объясняю Галине, что спрячу её на даче в Колтушах. Она вспоминает про Баську, и я выхожу в подъезд.

— Кис-кис! Плешивый?

— Мя… — доносится из соседней пустой квартиры.

Я вхожу, слышу свист, и в стену у виска вонзается вязальная спица бывшей соседки.