Мотылёк

Приёмышу перепадали лишь овощи, оставшиеся после приготовления хозяйских обедов, даже кости ей не доставались, их сначала обгладывали Ирма и Йохан, а потом догрызали собаки.

Зато, когда этого гадкого колдуна не стало, девушка, ставшая единственной наследницей, прогнала прислугу, и в тот же день с удовольствием прирезала одну из его куриц, а затем, ощипав и разделав, зажарила её на сковороде.

Сейчас, вспоминая ту курицу, ведьма поморщилась. Ещё немного и она сама будет в том же положении. По крайней мере, её хотя бы не разделали, как глупую птицу, и на том спасибо.

Хотя, тонкий балахон, надетый на ней, сгорит раньше, чем она сама, значит, она всё равно предстанет перед толпой в чём родилась.

Девушка прекрасно знала, что живой из лап святош ей не уйти. Призналась, покаялась и ждала приговора, в то время, как остальных пытали.

Если бы работы у палачей было поменьше, то и ей бы досталось, потому, что ведьма должна страдать. Но новых «ведьм» привозили почти каждый день, и сознаваться в своих грехах они, без переломанных пальцев и не повисев на дыбе, отчего-то не желали.

Наивные, которых с удовольствием оговорили добрые люди, боясь оказаться на их месте, они пытались доказать, что верят в Бога, а к колдовству непричастны. Но разве их кто-то станет слушать? Зачем отпираться, если их судьба уже предрешена? Это – лишние мучения, только и всего.

Есть время для жизни, пусть даже не самой счастливой, а есть для доли, но этого никто из них не понимал.

В конце дня без сил оказывались и те, кого пытали, и те, кто пытал.

Как бы не сопротивлялись попавшие в лапы к инквизиторам, в результате признавались все, подтверждая то, в чём их обвиняли и чего они никогда не делали.

На Эльзу донесла Ирма – домоправительница Гантрама, в отместку за то, что лишилась работы. Это она сообщила, что девчонка – ведьма, которая убила её добрейшего и благороднейшего хозяина.

- А ведь он любил эту девчонку, как родную дочь, - произносила Ирма, вытирая рукавом несуществующие слёзы.

Первое о чём подумала «как родная дочь», когда за ней пришли, это о том, что она хотя бы успела вдоволь поесть после смерти «добрейшего и благороднейшего». Мысль о съеденной курице украсила улыбкой лицо девушки. Их так и забрали вместе, её и улыбку, первую за восемь лет, которые она провела в замке.

И вот он столб, дрова, сухие ветки, солома… и толпа. Дрожащая, а потому так жаждущая увидеть казнь, чтобы выбить клин своего страха клином страха чужого.