Лихой гимназист

Я сообщу учителям об уважительно причине вашего отсутствия.

Вскоре я уже мчал на бричке к фамильному особняку.

Новость меня обескуражила. Даже мысли не приходило, зачем бате понадобилось стреляться со своим двоюродным братом. Что у них за разборки? Эта семейка преподносила всё больше сюрпризов. И пусть никто, кроме сестры, не ждал меня дома с распростёртыми объятиями, надо было съездить.

В передней меня встретил Емельян, облачённый в свою малиновую ливрею. Лицо слуги было преисполнено печали.

– Как хорошо, что вы приехали, Алексей Александрович, – произнёс он.

– Батюшка-то совсем плох. Стрелялись вчера с Тимофеем Марковичем. В грудь ранены.

– Что врач говорит?

– Дохтур-то приходил, да. Говорит, может, и поправится. Да только плох ваш батюшка. Очень плох.

– А с Тимофеем Марковичем что? – я вытер ноги, кинул фуражку на шкаф, портфель – на пол, и прошёл в следующую комнату.

– Говорят, тоже подстрелили. А жив он, али нет – никто не знает.

В доме, как всегда, было тихо. Только настенные часы тикали, напоминая о том, что даже среди этой застывшей старины время по-прежнему идёт вперёд.

В гостиной за столом сидели Ольга и Софья Матвеевна. Сестра читала книгу, Софья Матвеевна вязала. Нос и глаза Ольги покраснели от недавних слёз.

Увидев меня, девушка встрепенулась.

– Я так рада тебя видеть, Алексей, – сказала она. – Думала, не приедешь. Емельян ещё вчера утром отвёз письмо в твоё общежитие.

– Отец у себя?

– Лежит в кровати, – произнесла Софья Матвеевна.

– Он не хотел, чтобы вы приезжали, но вы всё же пойдите и прощения просите. Вдруг последний раз видитесь. Потом ведь жалеть будете, не отмолите грех-то.

– Он настолько плох?

– Мы не знаем, – произнесла сестра. – Доктор ничего определённого не говорит.

– Шарлатаны они, – проворчала Софья Матвеевна. – Как есть шарлатаны. Целителя вот позвали. Только на него и уповаем родимого. Да он только завтра теперь прибудет.

– А ты тоже не знаешь, почему они с дядей стрелялись? – спросил я сестру.

– Нет, – покачала она головой с таким видом, словно вновь была готова расплакаться.

– Ничего не говорит, – добавила Софья Матвеевна. – Молчит, будто воды в рот набрал, упрямец. Одному Господу ведомо, из-за чего у них раздор вышел. Они и раньше бывало спорили, но чтоб так... – старушка сокрушённо вздохнула и покачала головой.

Когда я вошёл в спальню, отец лежал в кровати, накрытый одеялом и обложенный подушками. В помещении царил полумрак.