Муравейник

И поднялся, молчаливо стал оттирать пальцы платком.

Стоял, хмуро смотрел себе на руки и тёр, тёр, тёр. Палец за пальцем. Тщательно, будто не грязь, а само ощущение от мёртвого тела пытаясь согнать с кожи.

- Леший? – облизал губы Артём.

Игнат поднял глаза – ввалившиеся, сухие, с сумасшедшим блеском – и ответил коротко:

- Её один раз ножом пырнули. И всё. Не били, не держали – руки чисты, без синяков.

Он отвернулся, по-звериному опасно смотря на тёмные громады орешника.

Это значило, что девочку сюда не приволокли, не затащили – сама пришла.

- Сейчас уже не видно, далеко ли она ползла, - задавленно сообщил Игнат. – Мы тут натоптали уже и замяли…

Артём кивнул – было такое дело. Но он хорошо помнил…

- Следов не было. Совсем. Не ползла она.

Игнат кивнул, что принял.

- Значит, убили тут же.

- Значит.

- Но почему – здесь? – сквозь зубы протянул, как простонал Леший, ожесточённо оттирая пальцы: – По-че-му-здесь?

Артём понял.

Непростое место. Такое найти в лесу – ну, разве только вот таким чёсом проходя или уж совсем на судьбу понадеявшись! Не бывает таких ровных полян, строгого расположения растений – орешник, осины. Непросто это!

- На фотках глянем, - сухо ответил он. – Что-то же должно было остаться!

Игнат, наконец, перестал отдирать ладони, сунул платок в карман и забрал свой фонарик.

- Аккумулятора хватит? – угрюмо поинтересовался он.

Артём не сразу понял, но тут же спохватился:

- Да. Я не на смарт фоткал – на камеру. Там аккумулятор под завязку был.

Игнат кивнул:

- Хорошо.

И резко обернулся к костру.

Ксюшка вскочила со сна, будто по сигналу тревоги – чёрный взъерошенный силуэт на фоне рыжего костра. Заметалась, как промокший воронёнок. Забилась, пытаясь и оглядеться и сжаться в комочек.

- Мальчики! – пискнула она.

- Здесь! – крикнул Артём и махнул лучом фонаря в её сторону.

Ксюшка обернулась.

Лицо напуганное, зарёванное, заспанное, грязное. Глаза вытаращенные, губы трясутся.

- Пошли, - тихо сквозь зубы скомандовал Леший. – Тут уже делать…

…Нечего.

Артём мазнул взглядом по тельцу девочки. Тут делать нечего. И не в том даже дело, что смерть своё взяла. А в том, что зарядила сердце до упора, до напряжения трепещущей сжатой пружины, гневом. Белым, ярым, таким, что самому в себе удержать – обжечься.