Хочу проснуться!

Это моя территория, понял? — потягивая вино, наполнившее кухню терпким фруктово-ягодным букетом, беззлобно произнёс Пётр Вениаминович, сверля меня пытливым взглядом холодных серых глаз.

Я фыркнул и вышел из кухни.

В моей душе заскребли кошки.

То, что Пётр Вениаминович не престарелый жених, я понял сразу, как только заметил на его пальце обручальное кольцо. Но от мысли, что моя Леночка оказалась содержанкой, почти проституткой, во мне что-то перевернулось. Обида захватила сознание, по телу побежала мелкая дрожь.

Чтобы унять её и привести в порядок мысли и чувства, я забился в угол за диваном, не желая ни видеть, ни слышать этих двоих, особенно когда они удалились в спальню.

Не вышел я и потом, когда мы остались вдвоём, и Лена пошла жарить мясо. Ароматные струйки восхитительного стейка вызывали повышенное слюноотделение, но даже если бы мне его предложили сейчас — я бы всё равно не вышел.

Наверное, Лена была экстрасенсом.

Отрезав кусочек стейка, она присела на пол возле дивана и поманила меня мясом.

Я лишь забился ещё глубже.

— Ты так смотришь на меня, Рыжик, словно осуждаешь! Не смей, слышишь! — голос Лены стал глухим. — Когда мама болела, мне пришлось бросить институт, чтобы ухаживать за ней. Денег не было, вот я и пошла искать работу. Думаешь, так легко устроиться секретаршей? Знал бы ты, сколько офисов я оббегала! В некоторых сразу отказывали, потому что у меня не было практики, а в других откровенно предлагали кроме канцелярских услуг оказывать ещё и… ну, ты понимаешь, да? — Лена шмыгнула носом, а я, поражённый её откровениями, подполз поближе, чтобы ничего не пропустить.

— Пётр Вениаминович был единственным, кто проникся сочувствием ко мне и дал работу. А когда узнал, что у мамы лейкемия, предложил устроить её в клинику в Германии, — Лена тяжело вздохнула, вытерла глаза рукавом и протянула мне кусочек стейка: — Ну что, будешь?

Я нежно лизнул её руку и потёрся щекой, прежде чем взять мясо.

Пока я ел, Лена молча гладила меня по голове, иногда шмыгая носом.

Потом мы так и сидели в темноте, слушая тишину и глядя в незашторенное окно, за которым в лунном свете искрились снежинки.

— Эх, Рыжик, если бы мне тогда дали кредит на лечение мамы, мы бы с тобой сейчас могли смотреть на Москва-реку из окон бабушкиной квартиры. Хотя, ты знаешь, может, это и к лучшему, что нам пришлось обменять её на эту. Маму я всё равно не спасла, но в том районе ты бы меня не нашёл, — Лена взяла меня на руки, зарылась лицом в мех и тихо заплакала.