Холод наших сердец

Сказали, что очень важно, чтобы ребёнок вошёл в межреальность по собственному желанию, уверенным в себе и в близких. Один из них отвёл Мишку в сторону, о чём-то с ним говорил… Я не расслышал. Подавляющее поле, скорее всего. Тогда я этого ещё не знал. А затем…

— А затем они повели его туда, куда вам ходу не было, — процедил Аристократ, глядя себе под ноги. — И вы стояли и смотрели, как они растворяются в воздухе.

— Да, — почти беззаботно пожал плечами Спец. — Они тоже сказали ему, что идут к маме. Просто папе придётся подождать.

— Сволочи, — голос Жан-Пьера почти дрожал. — Какие сволочи.

Тем временем они пришли. Тот самый коридор, те самые двери. Казалось, в пыли можно было даже рассмотреть отпечаток выпавшей из рук Вики камеры. И ощутить холод, разливавшийся между кирпичных стен. Или это просто гулял сквозняк?

— Потом мир задрожал. Стал ненастоящим. Двумерным. Ну, вы все… и вы тоже, Борис… знаете, как это бывает. И я увидел его. Своего сына. Он стоял там, закусив губу. Смотрел на меня. И таял у меня на глазах.

А эти двое — они ничего не делали. И тогда я закричал…

Борис дёрнулся. Он вспомнил, каково это — пытаться кричать в… межреальности? Кажется, так называлось «место», откуда явился призрак?

— Когда я пришёл в себя, оказалось, что всех эвакуировали. В полвторого ночи взорвался тот самый злополучный реактор — как раз тогда, когда я смотрел на сына. Наверное, это погружение вызвало волны энтропии, что-то сдвинуло в защите… Я не знаю. Я занимаюсь этим делом уже много лет, и до сих пор не знаю, почему всё произошло так, как произошло.

Почему я вообще согласился на эту… аферу. Почему вихт фонит даже сильнее, чем окружающая зона. Но я знаю, почему он приходит за девушками. Он просто хочет к маме…

Канцлер молчал. Жан-Пьер тёр лицо ладонями. Борис нервно озирался. Он почти не вздрогнул, когда послышался знакомый плач. Только медленно обернулся в ту сторону, откуда плавно и скорбно выплыл знакомый тонкий силуэт.

Томас встал на колени.

— Сынок. Я пришёл.

Вихт замер. Потом поплыл в его сторону.

Борис почувствовал волну холода… И тут же его словно отрезало от окружающего мира. Не до конца — он всё видел, слышал и ощущал, — но холод пропал, а зрение будто лишь слегка замутилось. Скосил взгляд на грудь: чудные погремушки мерцали в полумраке, словно в такт ударам сердца. Жан-Пьер выглядел так, будто наступил на гвоздь. Канцлер смотрел куда-то в сторону.

— Папа? — голос мальчика звенел недоверием. Томас раскинул руки.

— Мишка… Сынок. Это я. Это папа.