Слепой охотник

– Проводил Ирину, она меня чаем угостила. Потом вышел и наткнулся на Демьяна.

- А Нина Григорьевна дома?

- Дома.

Ярослав с каким-то облегчением откинулся на спинку сиденья и больше ни о чём не спрашивал. Впрочем, больше никто и не разговаривал. Никита сказал, что развезёт всех по домам, и сразу же осведомился, не надо ли за кем завтра утром заехать, чтобы отвезти на Арбат. Пассажиры не отказались, а Женя сказал:

- За мной не надо. Я на своей приеду.

Его высадили первым – у подъезда дома.

В лифте Женя пришёл к выводу, что он постепенно тоже начинает развивать свои способности: почуял же он, что ребята рядом.

Теперь понятно это чувство защищённости.

На своём этаже вышел насторожённо, но никого не увидел. И, только вставляя ключ в замочную скважину, вспомнил: а ведь Демьян тоже почуял ребят, хотя машина Никиты пряталась у первого подъезда. Поэтому он и удалился – с достоинством, пока не погнали… Надо взять на заметку.

И снова не сумел заставить себя написать Ирину.

Демьян перебил желание.

Покружившись по комнатам, Женя швырнул лист на стол и схватил карандаш.

Будто выпал в странное место, где мозги разжижаются, а рука с карандашом работает сама по себе. Причём он видел возникающие линии, слышал даже треск разок, когда порвал бумагу, слишком сильно нажав грифелем в паре мест… Но единого целого не видел. Полное впечатление, что он бродит где-то в странной метели, от которой пропадает чувствительность кожи… Пальцы расслабились. Карандаш выпал и с сухим стуком улетел куда-то на пол…

Женя зажмурился.

Глаза болели так, словно он выстоял пару минут на сухом и пыльном ветру. Аж горели…

- Надо бы потренироваться, - пробормотал он, - делать то же самое, но чтобы полный контроль оставался… Ну-ка, что там у меня.

Он склонился, опираясь на стол, над листом. Затаил дыхание.

Ожидал многого, но такого…

Медведь. Не портрет получился, а рисунок. Жанровый. Или иллюстрация.

Если портреты Волка Красимира или Змея Ярослава были именно портретами, то это…

Медведь явно был бешеным.

Он орал, чуть не выворачивая оскаленную пасть, из которой, падая ошметьями, тянулась белая пена, и размахивал лапами со страшными когтями. Белые глаза, полные сумасшедшей злобы, вылупились с рисунка, чуть не выпрыгивая из глазниц… Когда Женя пришёл в себя от страшноватого образа Демьяна, он подтащил к столу стул, сел и снова уставился на портрет.

- Нет, не понимаю, - прошептал он.