Обманная весна

Только тогда глазам не поверил. Думал, что шок у меня – башка-то, сам знаешь… Не хочется вспоминать, но будем уж по-честному.

– Бредил? – спросил Иван.

– Нет. В том-то и дело. Помнишь, когда вечером ждали вертушку, а дождались только к утру?

– Да помню, помню. Я бы забыл с удовольствием, но не выходит как-то. Уж отлично помню, как Вадик умер, как Тищенко умер...

– Я тоже умер бы. Помнишь, я стрелял?

– Еще бы. Тогда еще Батуев у тебя ствол забрал, думал, ты бредишь, боялся, что ты кого-нибудь подстрелишь…

– Я подстрелил.

В упор садил. У него весь грудак вынесло. Но он, наверное, сходу восстановился, пули-то были обычные, а их серебряными надо… Я, если честно, не видел, куда он делся. Очень темно было и срубать меня начало…

– Кто он? – спросил Иван, чувствуя, что его снова начинает трясти.

Грин раздавил окурок в пепельнице из обрезанной гильзы и тут же закурил снова.

– У меня ужасно болела голова. Больше голова, чем плечо. Прямо хотелось тяпнуть ею о камни, так болела. И вдруг отпустила.

Он мне руку положил на лоб.

Грин повернулся к Ивану и пристально посмотрел на него.

– Ты думаешь, умирать больно, да? Страшно? Ни фига подобного. Он мне положил ладонь на лоб, холодную – и все отпустило, жар отпустил, болища… Я смотрел на его незнакомую рожу и думал, что тыщу лет его знаю… и глаза, главное… тебе не объяснить. Всепонимающие. Друга.

Грин взял бутылку с бальзамом, посмотрел на нее, поставил на стол, достал флягу с коньяком и отхлебнул. Иван смотрел на него с ужасом и сочувствием, но Грин этого не видел.

Он лежал с простреленным плечом, в темноте, на холодных камнях, под чужой багровой луной – и капелька пота сползла по его виску.

– Он сказал: «Потерпи еще минутку, брат. Все уже кончено. Я пришел тебя отпустить». Слово в слово. И стало так… славно… Дьявол, Ванька! – выкрикнул он. – Мне так хотелось! Так хотелось, чтобы он меня отпустил! Он ко мне нагнулся, так низко, что я почувствовал его дыхание. Лицом. Холодное, и от него пахло ладаном и смертью, спокойной смертью… Я все понял в один момент.

У меня АК лежал под рукой – не знаю, откуда силы взялись дотянуться – и я всадил ему очередь прямо в грудь, куда-то между ключиц…

Грин перевел дух – и Иван тоже.

– Потом было ужасно больно, – сказал Грин буднично. – Везде. До утра было дико больно, потом в вертушке тоже… В госпитале говорили, что я три раза подыхал, а меня откачивали. И все время-то у меня было такое чувство, что меня туда, в боль, насильно пихают.