Бумажный тигр (II. - "Форма")

Забыл, с какой непостижимой стремительностью устремляются в смертоносный выпад осы, с какой обманчивой плавностью пикируют над поверхностью пруда хищные стрекозы. Пульче оказался на десять дюймов левее того места, где он должен был быть, а потому удар, направленный ему в грудь, скользнул по полированному панцирю, устремившись в пустоту и увлекая за собой Лэйда.

Он понял, что все кончено еще до того, как утратившее равновесие тело успело послать в мозг тревожный сигнал. До того, как мощные лапы Пульче мгновенно напряглись, швырнув его огромное тело вперед с непостижимой легкостью, точно камень из пращи.

Это было похоже на мелькнувшую на экране синематографа белую вспышку, возвещавшую о том, что лента в будке киномеханика подошла к концу, вспышку, за которой следует трещащий хлесткими змеями и полосами обжигающе белый экран.

Большая ошибка, мистер Лэйд Лайвстоун.

Он сам щедро напоил Блоху кровью. И пусть кровь эта была застоявшейся, не человеческой, она вдохнула в искореженное подобие человеческого тела достаточно силы, чтобы превратить его в смертельно опасного противника.

Сам виноват. Нарочно хотел подпоить старого врага, чтобы продемонстрировать Уиллу его животную ярость, сдерживаемую лишь холодной сталью. И продемонстрировал – на свою беду…

Удара он почувствовать не успел. Просто те шесть футов, что отделяли его от Блохи, как-то сами собой истаяли – и в душу ему заглянули отливающие ядовитым светом гнилые желтые луны нечеловеческих глаз с крохотной почти растворившейся точкой зрачка посередке.

Хрустнуло. Скрежетнуло. Лязгнуло. Мир без предупреждения вдруг лягнул его под дых, отчего все окружающие детали вдруг съежились и посерели, а звуки на миг вовсе потухли. Он полетел куда-то спиной вперед, силясь лишь не выпустить из онемевшей руки трость, но пальцы, поддавшись накатившей из низовьев живота слабости, разомкнулись сами собой, пытаясь за что-то схватиться – и трость полетела куда-то через всю комнату, в противоположную от Лэйда сторону.

Лэйд врезался в стену, судорожно пытаясь втянуть в себя воздух, но легкие словно затопило тяжелым свинцом, сквозь толщу которого он ощущал лишь, как слабо ворочается на своем месте сердце.

Боли почему-то не было, может, черед для нее еще не пришел – оглушенное тело слишком медленно принимало сигналы. Мыслей тоже не было, лишь мелькали на темных аллеях сознания бессмысленные ругательства, не способные даже оформиться в слова, да ощущалась где-то за ними хинная горечь запоздалого сожаления.