Самозванец

Еще ни одно существо из Инобытия не пыталось питаться Романом так откровенно и нахально.

Роман понял, что продолжать светскую беседу в данном случае равнозначно позволению жрать себя дальше. Фигу.

– Что это у тебя? – спросил он грубо и протянул руку к свертку.

– Не твое дело! – взвизгнула упыриха, и в тоне вдруг прозвучала откровенная истерика. – Это мое, ясно?!

Она сделала попытку ускользнуть, но Роман удерживал существ и посильнее. Он поймал тварь за плечи и встряхнул так, что она взвизгнула, а потом отвесил оплеуху по всем киношным правилам.

Упыриха сжалась в комок и подобрала трясущуюся нижнюю губу. Ее вид был омерзителен до предела.

– Ну не трогай, – заканючила она, хлюпая. – Это правда мое... Это портрет... моего дедушки... в молодости...

Роман больше не слушал. Он отодрал пальчики упыря, которые вцепились в сверток мертвой хваткой. Сверток жег руки силой и болью. Роман принялся разматывать несколько слоев газеты.

Тварь сказала правду – в том смысле, что в газету действительно был завернут портрет.

Дешевая мазня века девятнадцатого, насколько Роману позволяли определить его скудные познания в живописи. Но эту мазню что-то одухотворяло, да так, что глаза вампира на портрете казались совершенно живыми – любопытно, отчего бы?

Роман принялся разглядывать портрет очень пристально. Его самого так же пристально стригла глазами упыриха, стоявшая рядом, сложив руки и скривив рот плаксивой гримасой.

– Отдай, – канючила она под руку.

Холст как холст. Рамка из черного дерева производит впечатление чего-то, более качественного, чем сам портрет – искуснейшая тонкая резьба, изображающая лотосы, вплетенные в точный геометрический узор... Оп! Уж не каббалистические ли знаки?

Роман пошарил по карманам, и, не найдя ничего подходящего, осторожно надломил угол рамки руками. И почувствовал, как сила вампира сочится из трещины в старом дереве, как струйка холодной воды – этакий потусторонний сквознячок.

Он нажал сильнее. И еще сильнее. Рамка треснула пополам и развалилась. Сила хлынула потоком – так, что Роман выпустил картину из рук и отпрянул.

Упыриха радостно вскрикнула и всплеснула руками.

Голубой мерцающий туман собрался на подсохшем асфальте в человеческую фигуру, сначала – призрачно мутную, потом – все четче и четче. И мерцание погасло, как отрезанное.