Самозванец

Ира огрызалась в ответ; Василий делал понимающую мину.

– Мечешься, как привидение, ептыть... Чего тебе не хватает, босс? Ну, блин, ведь сыт, пьян и нос в табаке...

– Любви, – хмуро отзывался Роман.

– Ну чего еще... Херня это все, не бывает таких штук, ни у человека, ни у упыря, тем более, что е... это самое, тебе не надо теперь. Кончай дурью мучаться, ептыть...

Роман невольно усмехался, кивал – и уходил снова.

Ему грезились девушки-вампиры. Звездный огонь Аннушки. Строгие глаза той, зимней – «Не прикасайся, смертный!» Он вовремя убирался с дороги Вечных Княжон, как подобает благовоспитанному упырю – и долго смотрел вслед уходящим, игнорирующим, занятым другим, более важным, чем его ничтожная особа.

Роману было так тяжело отвести взгляд от полуночных странниц, что он решил почти всерьез, что некоторые упыри подвержены-таки извращенным сексуальным импульсам. Сначала Роман пытался иронизировать. Потом вдруг сообразил, что ему примерно так же грезятся вампиры-мужчины: Парень С Розой, двое в зарослях и даже тот, Чудовище В Косухе, который отметелил Романа потоком силы. Дожили.

Видимо, дело не в сексе.

В чем?

Холодно, холодно. Как упыри не дохнут от холода? Как я сам не издох от этого холода, злее, чем голод? Ведь все внутренности вымерзли... Погрейте меня, а?

Логика упыря.

Погрей тебя. Ты ж потянешь к себе. Пока не хрустнет. Тебе ж сколько ни дай – все мало.

Какая я, оказывается, гадость... Кто бы мог подумать! Вот жил-жил – и не знал. А помер – и начало открываться такое... Может быть, это какой-то странный аналог Страшного Суда? Или это мой персональный ад? Ведь тоска же, такая тоска.

..

И ни с кем не поговорить. И от крови прихожан Церкви Гниющей Мертвечины почему-то уже тошнит. А казалось бы...

Немного легче становилось только на улице.

Роман бродил, бродил без конца. Смотрел, как зажигаются фонари, как меркнет небо, вспыхивают окна. Как белесый серпик луны наливается золотым светом, плывет, плывет в паутине ночных облаков... Как зеленая звезда медленно поднимается над крышами.

В такие минуты Роман очень любил город. Чем тише, безлюднее, таинственнее становились ночные улицы, тем город был милее. И важная ночная тайна манила к себе, манила...

Бродя по пустынным улицам, вслушиваясь в недающуюся ночную мелодию, Роман тщательно избегал общества себе подобных. Ему хватало с избытком. Он понимал шарахающихся вампиров. Не годится загаживать чистейшую ночь вонью тухлятины и видом вечно голодных глаз на трупной морде. Пошли они все...