Про пряности, снег и трели ветра (путевые заметки странника по мирам)

Я словно пробирался сквозь сгущенную, материальную черноту, окруженный лишь этим желтым ореолом света, один в пустоте, и иногда, чтобы убедиться, что я не ослеп и не умер, поднимал взгляд ввысь — небо было все еще там, пестряще-звездное, состоящее из щедро смешанных темных красок...

Луч фонаря выхватывал из темноты хрусткие травинки, носки моих расшитых унт и мохнатую щеку Мару, который казался в этой фантастической игре светотени каким-то чудовищем. Его глаза отражали свет, совсем как у кошки.

— Почему ты боишься темноты? — во мраке зашелестели невидимые крылья, но я не повернул головы на звук — я был слеп, как новорожденный крысеныш.

— Я вовсе не боюсь, — пробурчал я себе под нос потрескавшимися губами, — я просто ничего не вижу.

— Иногда можно увидеть намного больше, стоит лишь погасить свет...

Белесая струйка дыма протянулась рукой между прутьев лампы и погасила свечу. Я моментально остановился, очутившись в кромешной черноте, а Мару, которому трензель впился в челюсти, жалобно вздохнул — почти как человек.

У меня по спине поползли мурашки, а под одежду стал пробираться холод. Остаться совершенно слепым — это и правда страшно. Я понятия не имел, что и кто меня окружает, я даже слышать стал хуже, однако все прочие ощущения обострились — моя кожа была как оголенный нерв, и все волосинки на ней стали дыбом, а поры вздулись.

— Ну вот, видишь? — передо мной возникло отдающее синевой лицо и две луны — глаза. — Так намного лучше, правда?

Я собирался возразить, но сердце так буйно колотилось, что мешало дышать. И покуда я успокаивал его да набирал в легкие воздух, вдруг совершенно неожиданно понял, что она... она права.

Я видел.

В мире не бывает абсолютного мрака, и чернота, меня окружавшая, тоже не была абсолютной: она была точно многогранный кристалл; ребра наслаивались на ребра, и каждое из них имело свой уникальный оттенок — будь то коричневый, бордовый или же синий.

Вот так я и осознал, что то, что я привык считать черным, было ничем иным, как страстной совокупностью всевозможных цветов, на которые я просто смотрел под неправильным углом.

Плетельщица отпрянула от меня, смеясь, и я увидел не только ее лицо, но и изящное тело, внутри которого мерцали галактики, и тощие паучьи руки с иглами-пальцами.