Про пряности, снег и трели ветра (путевые заметки странника по мирам)

Вот те на! Я попытался разглядеть что-то в седых сумерках, дурящих восприятие бродячими тенями, но тщетно. Выдохнул мороз, точно пыльное облако, положил ладонь на гладкий ледяной металл и провел по нему, оставляя темную полосу на месте изморози — махина была неподвижна, как саркофаг, в котором похоронили город. Рокотала не она.

У меня в душе зашевелилось нехорошее предчувствие. Мару дернулся и засопел, кося глазами — белки у него были красными, уши трусились от страха, но он не убегал, не трубил, и это было дурным знаком.

Рокот вырос до вибрирующего стаккато, от которого волоски на теле становились дыбом, и я понял, что то, что издавало этот звук — сзади. Сердце пропустило удар, я дернулся, как от пощечины, и в этот же момент черная тень ударилась в аппарат, в то место, по которому я только что провел ладонью.

Меня отбросило волной ледяного воздуха, в нос и рот забились снежная крошка и гарь... Глаза начинало печь; я ударился спиной об асфальт и машинально закрыл лицо локтем, защищаясь.

Мару взвыл сиреной и ударил передними ногами, встав на дыбы — все-таки, трусом он не был, а будучи загнан в угол, превращался в грозного противника. С массивными ветвистыми рогами, высотой с медведя-гризли, он напомнил самого дьявола.

Я отполз, держа руку локтем вперед, и бросил быстрый взгляд назад — различить что-либо конкретное было сложно: улицу заполняла пепельная дымка, смесь срывающегося снега, пепла и тлена; город словно жил в плену вечного вечера, и ему не суждено было увидеть ни рассвет, ни закат.

Мару упал на все четыре ноги и, взбрыкнув теперь задними, ударил ими по корпусу махины, так что та издала отчаянный стон железа. Из-под копыт оленя выскользнула стремительная тень — узкая и острая, как черное лезвие, состоящее из дыма. Пронеслась через улицу и юркнула в груду мусора на обочине.

Рокот принял очертания вполне определенного рычания, точно сам мир трещал по швам, рассыпаясь осколками. Тень вытекла из груды мусора, скучилась, переместилась правее и вскочила на опрокинутую, лишенную шин и стекол машину. Она стояла на ее брюхе, как охотник на поверженном слоне.

Я вздрогнул и, не сводя с нее взгляда, медленно выудил из-под куртки свой посох. Сжал его в кулаке так сильно, что побелели костяшки.