Дурная наследственность Аё

Не помогла и домашняя генеральная уборка с большой стиркой любимых клетчатых рубашек, последнюю из которых Аё глиной как раз и заляпал. Только хуже стало — рубашка не отстиралась, любимое блюдце Аё случайно разбил, после чего уже специально расколотил и комплектную к ней чашку, а пылесосить бросил ровно на середине коридора.

К вечеру Аё так извёлся, что все обязательные ритуалы вроде чая с ромашкой и сонат Моцарта вылетели у него из головы. Закутался в плед, свернулся клубком, уткнувшись мордой в специальную обнимательную подушку, порыдал немного крокодиловыми слезами (неприятно, но полезно!) и закрыл глаза.

Думал, не заснёт, но отрубился как миленький, всего разок прокляв всех современных строителей метрополитена («Чтоб у вас стройка никаких проверок с первого раза не проходила!»).

…Проснулся опять с криком и отчаянной надеждой, что успел, не досмотрел сон до конца, а значит — вроде как и не видел.

Вроде как и не сбудется.

На часах около полуночи, обнимательная подушка на полу… а перед глазами всё стоит залитое кровью лицо.

— Нет-нет-нет, — бормочет Аё, вскакивая. Торопливо натягивает джинсы и ещё сырую рубашку, замирает на секунду, потом вешает на шею крепко закупоренный глиняный сосудик на кожаном шнурке — наследство тётки, но не той двоюродной, о которой не любит говорить, а другой, матушкиной сводной сестры.

Сегодня никакого мохито на крыше. Не до него.

— Давай ты просто спишь дома в кровати, а? — просит Аё того, кто ему приснился. — Пожалуйста! И никуда завтра не пойдёшь.

Но чутьё метрошного монстра не даёт обмануться и ведёт по пустынным в этот час переходам до нужной станции.

Никита здесь — сидит на перилах моста над путями. За два минувших года ещё вытянулся, обзавёлся усами в три волосинки и шрамом под губой. Штаны всё такие же камуфляжные и безразмерные, а вот кепки, раздражавшей Аё в тот раз, больше нет. Вместо неё выбритые виски, колечко в ухе и ещё один шрам, ожоговая каракатица чуть ниже виска.

А третий — на запястье.

Аё очень не хотел бы знать, как Никита их получил, но от прабабкиного ясновидения никуда не деться.

 — О, ты всё-таки пришёл, — кивает Никита даже без удивления. — Хотя я как вошёл, так сразу же и выскочил, из соседней двери.

— Это не считается, — поспешно говорит Аё, но уверенности в своих словах не испытывает. — Ты меня не звал, я бы почувствовал.

— Но ведь ты пришёл?

А взгляд у Никиты пьяный и затравленный.